Честный проигрыш

Они попали в промежуток. Авангардное вчера ушло, а соцреалистическое, натужно-оптимистическое и потому на редкость тоскливое завтра еще не настало

Они проиграли. Им, первым выпускникам советской Академии художеств, называвшейся тогда ВХУТЕИН, не удалось то, на что они, объединившиеся в организацию «Круг художников», претендовали. Они хотели быть коллективными творцами стиля эпохи. Их оттеснили на обочину, в прикладное искусство или иллюстрацию, те, кого они презирали, – ползучие реалисты, которых и бытописателями-то было назвать странно, уж слишком врали кистью.

Между авангардом и соцреализмом

В павильоне Бенуа Русского музея открылась выставка, посвященная ленинградскому объединению «Круг художников», существовавшему с 1927-го по 1932 год. Они попали в промежуток. Авангардное вчера ушло, а соцреалистическое, натужно-оптимистическое и потому на редкость тоскливое завтра еще не настало. В промежутке-то и получаются самые интересные, необычные вещи.

Картины на выставку приехали из самых разных музеев и собраний. Из Третьяковки, петрозаводского музея, псковского, из галереи Карнеги, частных собраний, но лучше под этими картинами вовсе не было бы этикеток с фамилиями художников и обозначением мест, откуда картины пришли, потому что все полотна создают особый мир ушедшего Ленинграда 20-х годов прошлого столетия. Среди «круговцев» не было гения, но вся их живопись была гениальна. Им не удалось создать стиль эпохи, зато передать его удалось в высшей степени.

Человек, прочитавший книги Константина Вагинова о Ленинграде 20-х годов, видит героев и обстановку «Гарпакониады», «Козлиной песни», «Трудов и дней Николая Свистонова». В это время в городе еще было много от провинции, едва ли не от деревни, что и фиксировалось Александром Русаковым, Александром Ведерниковым или Лидией Тимошенко в городских пейзажах. Дровяные сараи на Неве неподалеку от розового Зимнего дворца, заготовка льда неподалеку от Пушкинского дома на Невке, пологий, поросший травой спуск к воде напротив ростральных колонн – тишина, вот что поражает в этих картинах. Тишина особая, напряженная. Тишина после гражданской войны и перед террором.

Летающие матросы

Разумеется, живописцы, претендующие на создание стиля революционной эпохи, не одни пейзажи рисовали. Армия, индустрия, деревня, ночной сев и аэросев – все как полагается, но было что-то в изображении ими всех этих вещей и явлений фантастическое, небывалое, что-то, чего сразу не заметишь, а если заметишь, то невольно улыбнешься. Ярче всего это видно в картине Александра Пахомова «Купание краснофлотцев с борта теплохода» 1930 года. Накрененный над голубой выгнутой бездной огромный борт теплохода, голый мускулистый пловец, готовящийся прыгнуть с этакой верхотуры, матрос, кричащий в рупор туда, вниз, где уже плавают люди и лодки, и раскинувший крестообразно руки ныряльщик, летящий в море.

Поначалу не понимаешь, что странного, что фантастичного в этой картине, а потом, вглядевшись, соображаешь. Ныряльщик. Так в воду никто не прыгает. Он параллелен морю, в которое летит. Он расшибет себе живот, когда долетит. Тогда становится ясна фантастика этой картины. Ныряльщик вовсе не ныряет. Он летит, парит над морем. Никакой он не ныряльщик. Он – Икар, пробравшийся на полотно про купающихся краснофлотцев. Никто не ныряет с высоты подобным образом, но если уж кто и летит, то именно так, как это изобразил Пахомов.

«Круговцы» изображали что-то совершенно невозможное, но эстетически верное – то, что существовать не может, а быть нарисованным может

Поневоле думаешь, что матрос, кричащий в рупор, кричит этому странному ныряльщику: «Балда! Пузо разобьешь, что ж ты делаешь?» Однако, всматриваясь в картину, обнаруживаешь, что не он один так парит над морем. Пахомов изобразил не купающихся, а летающих матросов. Это характерно для «круговцев». Они часто изображали что-то совершенно невозможное, но эстетически верное, прекрасное, то, что существовать не может, а быть нарисованным может. Но иногда они рисовали нечто не менее фантастическое, но гораздо больше связанное с реальностью.

Удар под дых

От этой картины отшатываешься. На нее стараешься не смотреть. Однако она притягивает. Притягивает и отталкивает одновременно. Эту картину легче легкого описать. И легче легкого объяснить, почему она отталкивает. Труднее понять, почему она притягивает. Это единственное полотно, оставшееся от рано умершего «круговца» Ивана Орехова, – «Девочка» 1927 года. В сумрачной прихожей на стуле сидит коренастая девочка в ситцевом платьишке. У девочки-подростка нет лица. Вместо лица – смазанное желтое пятно.

Подобные фокусы проделывал в то же время или чуть позже Рене Магритт, но у Магритта это скорее смешно, чем страшно. Здесь же о смехе и речи быть не может, тем более что лицо, если подольше постоять у картины, угадывается. Оно едва прорисовано, но оно есть. Можно придумать много толкований этого изображения. Например, такое: в детстве человек еще не сформировался, у него, по сути, нет лица. Вся эта милота детских мордашек – сентиментальная неправда. На самом деле вместо лиц у детей пятна, из которых жизнью, работой, опытом, страданиями и радостью выработается человеческое лицо.

Но и с этим объяснением останется ощущение удара под дых, которое испытывает зритель, первый раз увидевший эту картину. Здрасьте и получите… Хочется отвернуться от безлицего лица девочки, а потом вернуться и еще раз посмотреть, всмотреться в эту картину. Потом ты понимаешь тему Ивана Орехова. Питер 1920-1940-х годов был городом потрясающей смертности, в том числе и детской. Орехов изобразил не девочку, но смерть девочки. Сначала исчезает, смазывается лицо. Остается общий очерк фигуры.

Когда отходишь от этой картины, оглядываешься, смотришь на нее издали, обнаруживаешь еще один поворот сюжета, как поворот винта. За спиной девочки, на стене, Орехов изобразил прозрачную, но очень четкую тень. Эта тень словно следит за тобой, раз уж ты заметил ее, она будто поворачивается вслед. Если совсем издалека смотришь на эту картину, то тень на стене делается четче, живее, очевиднее коренастой девочки без лица.

Кстати о тенях

В объединение «Круг художников» входила жена знаменитого советского архитектора Ноя Троцкого Екатерина Петрова, после женитьбы ставшая Петровой-Троцкой. Ной Троцкий построил здание Ленсовета на Московском проспекте, перед которым сейчас брызжут фонтаны, Дворец культуры имени Кирова на Большом проспекте Васильевского острова, да он много чего построил, но речь сейчас не о нем, а о его жене. Она умерла в 1932 году от туберкулеза. Ной Троцкий не женился во второй раз, на всю оставшуюся жизнь сохранив память об умершей.

Когда видишь на выставке ее картину, а потом ее фотографию в предпоследнем зале, хорошо понимаешь Ноя Александровича Троцкого. Ему было что любить, кому сохранять верность. Картина Петровой-Троцкой висит в первом зале. Она называется «Ребенок с апельсином», а могла бы называться «Материнство», но это слишком в лоб, слишком прямолинейно. Названа картина хорошо, правильно, потому что яркий и круглый апельсин, который держит ребенок, сидя на коленях у матери, будто маленькое солнце, озаряет всю черно-белую, четкую, величавую картину.

А если еще знать, что художница, нарисовавшая картину, умрет через четыре года, то станет понятно, почему знаменитый архитектор не мог забыть эту женщину «до самыя смерти». На фотографии, лежащей под стеклом, веселая круглолицая со вздернутым носиком девушка. Такими в советских кинокомедиях изображали колхозных толстушек-хохотушек. Сочетание такой внешности, трагического живописного дара и ранней смерти, видно, крепко оцарапало душу создателя здания Ленсовета.

И еще одна жена

Наверное, неправильно писать о женах, когда мужья были тоже неплохи, но так уж получилось, что живопись руководителя и организатора «Круга художников» Вячеслава Пакулина известна, как и работы его друга Александра Русакова, или Александра Самохвалова, единственного «круговца», которому удалось вписаться в наступивший на талантливых художников соцреализм, или репрессированного в 1937 году бескомпромиссного Николая Емельянова. А картины Татьяны Купервассер, жены Александра Русакова, можно увидеть только на этой выставке.

А она была удивительная художница. Ее картина конца 1920-х годов «Автомобиль перед домом» расположена рядом с полотном Петровой-Троцкой и так же притягивает глаз. Ночь, заснеженный двор, стены домов, деревья, машина с потушенными фарами и остановившийся рядом с машиной человек в белом плаще. Человек почти незаметен, потому что он старается быть незамеченным, но он, этот остановившийся человек, – центр картины, как у Петровой-Троцкой центр – яркий круглый апельсин.

Его обнаруживаешь не сразу. Постоишь рядом с картиной и увидишь, но как только увидишь, так тотчас же картина начинает сквозить тревогой, ради которой, собственно говоря, она и была написана. Поздно ночью или ранним утром человек вошел в свой двор и остановился, увидев машину с потушенными фарами. Остановился и стал вглядываться: что-нибудь случилось? За кем-то приехали? Такая страшная зимняя тоталитарная сказка, как было сказано поэтом Дмитрием Быковым о фильме «Хрусталев, машину!».

«Круг художников». Выставка живописи.

Русский музей