«Свобода приходит нагая…»

Культура
Москва, 19.11.2007
«Эксперт Северо-Запад» №43 (345)
Две выставки помогают понять, сколь много взяло советское искусство у эстетов, бегущих прочь от проклятой действительности, у художников «Мира искусства»

Они расположены одна за другой – две выставки в павильоне Бенуа Русского музея. Между ними вклинился зал религиозных картин Михаила Нестерова. Отрок Варфоломей и Сергий Радонежский с удивлением смотрят на голых баб Зинаиды Серебряковой и Пелагии Шуриги. В этом есть и каприз, и пафос.

Начало

Начинать следует с последней выставки. Пройти насквозь «Венеру советскую», посвященную 90-летию Октябрьской революции, и оказаться в двух небольших залах, где выставлены «Обнаженные» Зинаиды Серебряковой. Пробег через залы советских художников с остановкой в зальцах младшей мирискусницы поможет глазу понять, сколь много взяло советское искусство у эстетов, бегущих прочь от проклятой действительности, у художников «Мира искусства».

Начинать следует с начала, то есть с художницы, родившейся в 1884 году в селе Нескучном Курской губернии и умершей в 1967-м в Париже на улице Кампань-Премьер, а уж потом переходить к Пименову, Самохвалову, Дейнеке, Пахомову, Осмеркину. Начинать следует с эстетки, чтобы потом перейти к тем, кто клялся своей ангажированностью. Эстетство, эскапизм, бегство от действительности оказываются не менее мужественными, чем ангажированность.

Серебрякову держало на плаву ее ремесло. Дочка скульптора Лансере, внучка архитектора Николая Бенуа, племянница художника и арт-критика Александра Бенуа, сестра художника Евгения Лансере, самим происхождением своим она была предназначена для искусства. Хилая, замкнутая, очень болезненная, застенчивая, она ничуть не походила на свои модели. С самого начала Серебрякова искала в живописи то, чего ей недоставало в жизни.

Первая ее работа, выставленная на вернисаже Союза русских художников в 1910 году, картина «За туалетом» была сразу же приобретена Третьяковской галереей. Александр Бенуа писал, что Серебрякова одарила русскую публику такой «улыбкой во весь рот», какой русское искусство до сей поры не знало. Это – правда. Улыбка – то, что удавалось Серебряковой и мешало ей превратиться в холодную салонную художницу, к чему имелись все основания.

Мирискусники, к которым Зинаида Серебрякова принадлежала идейно и, если можно так выразиться, по происхождению, упрямо и умело отгораживались от окружающей их действительности. Серебрякова в этом ничем не отличалась от старших товарищей по цеху, за одним маленьким исключением. Она умудрялась найти убежище от современности в простонародной жизни. Ее любимым художником был Алексей Венецианов.

Она эстетизировала быт крестьян в своем имении Нескучное и вокруг расположенного неподалеку хутора ее мужа, инженера-путейца Бориса Серебрякова. Ей нравились сильные, ядреные тела крестьянок. Она с удовольствием рисовала голых баб в бане. Ей настолько нравилась эта могучая женственность, что в картине «Купальщица» 1911 года она пририсовала к своей голове интеллигентной женщины мощное бабье тело. По-видимому, она мечтала о таком теле.

Самое забавное, что она-то со всей своей интеллигентностью и болезненностью как раз и оказалась сильной женщиной, способной выстоять в самых непростых условиях. Римляне ошибались: вовсе не обязательно иметь здоровое тело, чтобы был здоровый дух.

Во время Гражданской войны Серебрякова жила поначалу в Нескучном с четырьмя детьми. В конце 1918 года крестьяне, которых Серебрякова так любила изображать голыми и одетыми, сожгли ее дом, длинное, нелепое псевдоготическое деревянное здание екатерининских времен. Серебрякова добралась до Харькова. Работала в Археологическом музее, рисовала портреты на заказ. Зимой 1919 года художницу нашла стриженая женщина в кожаной куртке, как описывала ее спустя много лет дочь Серебряковой Татьяна.

Женщина в кожаной куртке рассказала Серебряковой, что ее муж не исчез, не погиб, а работает в Москве в Наркомате путей сообщения. Серебрякова отправилась в Москву. Выпросила отпуск для мужа, приехала с ним в Харьков как раз к концу его отпуска. Он побыл с детьми день и поехал обратно. Ночью вернулся: в вагоне ему стало так скверно, что попутчики посоветовали ему вернуться. Он так и сделал, чтобы спустя две недели умереть на руках своей жены от тифа.

Ремесло

Эти истории надо помнить, когда глядишь на обнаженную красивую натуру, которую рисовала Серебрякова. Она не позволяла себе жаловаться в картинах. В 1920 году она с детьми добралась до Питера и поселилась неподалеку от Мариинского театра, в доме своего деда на Никольской улице, им же и построенного. Ее мама Екатерина Николаевна Бенуа умрет в возрасте 87 лет в 1933 году, «уплотненная» до маленькой комнатки при кухне.

Серебрякова жила в Петрограде, потом в Ленинграде до 1924 года. Рисовала знакомых, своих детей, балерин Мариинского театра. Ее пускали за кулисы. Она изображала одевающихся, готовящихся к выступлению танцовщиц. Одной из ее подруг и моделей стала балерина Лидия Иванова. Она видна на заднем плане на одном из эскизов Серебряковой, выставленных в павильоне Бенуа. Та самая «красная Жизель», утонувшая при невыясненных обстоятельствах в 1921 году в Финском заливе, ставшая героиней фильма Алексея Учителя и балета Бориса Эйфмана.

В 1924 году Серебрякова уехала в Париж. Позднее к ней приехали двое детей, Александр и Екатерина. Евгению и Татьяне выехать не удалось. В Париже Серебрякова делала то, что делала всю жизнь, в Нескучном, в Харькове, в Петербурге, – рисовала. Иногда ей везло. Чаще – не очень.

В 1928 году ей стал покровительствовать бельгийский барон де Броуер, промышленник, владелец цветоводческих плантаций в Марокко, директор газовых и электрических компаний. На его деньги Серебрякова ездила в Марокко. В 1936 году писала панно для его виллы, расположенной неподалеку от французской границы. Тогда же и поссорилась с ним. В 1940 году вилла была разбомблена до основания. В прошлом году в подвале восстановленной виллы были обнаружены несколько панно Серебряковой, каковые и приобретены галереей «Триумф», а теперь выставлены в последнем зале выставки «Обнаженных». Холодная салонная живопись, весьма далекая от улыбки, с которой начинала художница, но дело не в живописи, не в улыбке или в отсутствии таковой – дело в ремесле, которое держит на плаву человека, чтобы ни случилось с ним, с его страной, с его временем.

Советский классицизм

По симптоматической ошибке этот стиль назвали социалистическим реализмом. Стоит посмотреть выставку «Венера советская», чтобы понять: это был классицизм особого рода. Классицизм зиждется на обнаженной натуре. Здесь уж ничего не поделаешь. Он ориентирован на античные статуи, которые можно считать первой идеальной машиной, сконструированной человеком. Нацистский классицизм не боялся обнаженной натуры. Открыто и рьяно ее пропагандировал.

Советская ситуация была, как обычно, запутаннее и парадоксальнее. Обнаженную натуру рисовали, чтобы потом одеть, хоть в купальник, но одеть! Задрапировать. Моделью для знаменитой растиражированной потом в тысячах копиях «Девушки с веслом» Ивана Шадра послужила студентка физкультурного института Вера Бедринская. Она позировала обнаженной. На сеансах (по ее требованию) присутствовала жена Шадра. Затем голизну «Девушки с веслом» прикрыли купальником.

Откуда этот страх перед обнаженной натурой в стране после революции, во время которой поэт Хлебников писал: «Свобода приходит нагая, бросая на сердце цветы…»? Какая-то попытка ответа была дана другим поэтом, Борисом Слуцким, спустя много лет после всего: «Свобода не похожа на красавиц, которые, земли едва касаясь, шагают демонстраций впереди. Свобода не мила, немолода, несчастлива, несчастна…»

Как ни странно, но столкновение двух этих поэтических высказываний крутится в мозгу, пока бродишь по выставке и разглядываешь могучих валькирий Самохвалова, голую, печальную худую интеллектуалку Осмеркина, зловещую женщину-вамп на картине «Ночь» Дейнеки, пышных баб Кустодиева и некрасивую полную женщину в черных сатиновых трусах и лифчике, сурово уставившуюся на тебя с полотна Владимира Магарилла.

«Зинаида Серебрякова. Обнаженные». «Венера советская». Павильон Бенуа  

У партнеров

    Реклама