Мотылек и танк

Главное, что должно было быть сказано, – то тяжеловесное и грозное, как танк, вокруг которого носится музыка-мотылек, – было сказано

Концерт – это концерт. Дискуссия – это дискуссия. А смешивать эти ремесла и охотников-то не так уж много найдется. Музыкальный концерт и словесная дискуссия – явления по самой своей природе не смешиваемые. Ибо слово и музыка соотносятся друг с другом, как тяжелый, грозный и грузный танк и легкий, почти незаметный быстрый мотылек. Но все же нашелся музыкант, рискнувший смешать выговоренное четкое слово и звучащую музыку.

Юбилей

Такой музыкант нашелся вполне закономерно, ибо в его музыке к опере «Мария Стюарт», к балетам «Иван Грозный» и «Принцесса Пирлипат», в его инструментальных и вокальных сочинениях смешаны разнороднейшие элементы. Каковые и делают его музыку живой, угловатой, необычной, проходящей по краю, по лезвию бритвы между насмешкой и печалью, между обидчивым пафосом и мудрым всепониманием, между нарушением традиции и строгой традиционностью.

Петербургскому композитору Сергею Слонимскому исполнилось 75 лет. Юбилей его отмечен Всемирным клубом петербуржцев и Эрмитажем в Эрмитажном театре. Отмечен тем концертом, который он сам составил. Сергей Слонимский составил свой концерт из собственных музыкальных произведений и речей тех, кого он хотел бы услышать. Нет, речи не о нем, не о его музыке, – зачем? Он назвал свой концерт «Искусство и эпоха. Ренессанс или Апокалипсис?», придумал подзаголовок «Концерт-дискуссия» и попросил, чтобы говорящие, выступающие так или иначе, а задели бы эту тему: «Какое, милые, тысячелетье на дворе, апокалиптическое или ренессансное?» Слонимский захотел услышать, что ему скажут об этом поэт Александр Кушнер, историк, литератор Яков Гордин, сатирик Виктор Шендерович, кинорежиссер Александр Сокуров. Он поставил их всех в довольно трудное положение, вынудил столкнуться со всевозможными сложностями.

Первая и самая важная – столкновение беспредметной музыки с предметным, четко очерченным словом. Нет больших врагов в искусстве, чем слово и музыка. Попробуйте описать музыку словами. Не получится. Получится только в том случае, если вы будете описывать музыку в специальных терминах. Но это будет речь специалиста и для специалиста. Даже кино можно адекватно пересказать, но не музыку. Не для того она создана. Враждебность музыки слову проверяется парадоксальным, но убедительным способом.

Любой, самый дурацкий текст, так или иначе зацепивший композитора, будучи положен на музыку, приобретает значительность, серьезность, глубокомысленность. Музыка вдувает в него то, что если и содержалось в нем, то в самом что ни на есть зачаточном виде. После музыки говорить боязно. В особенности боязно говорить на тему, которую предложил сам музыкант и попытался на эту тему сказать нечто не словами, а музыкой.

Классика и мы

Наверное, тема эта формулируется так: какое искусство созвучно нашей эпохе? Или картины, повести и рассказы вместе с вокальными и инструментальными сочинениями вовсе ей не созвучны, а то, что называют современным актуальным искусством, им не является по определению? Эта тема дополняется уточняющим вопросом: Ренессанс или Апокалипсис? Для человека, знающего историю, в вопросе этом заключен ответ. Историк Яков Гордин, автор либретто оперы Слонимского «Мария Стюарт» и балета «Иван Грозный», аккуратно обозначил этот ответ. Разумеется, говорил он шутливо, как и полагается говорить на юбилейных мероприятиях, которые наделили уж очень грозным подзаголовком.

Однако сквозь шутку просвечивал нешуточный смысл. Ренессанс, то бишь Возрождение – жестокая, кровавая, полная неразрешимых противоречий, мучительная и мучительская эпоха. Нам она оставила великие произведения искусства, но для современников она была эпохой Апокалипсиса, эпохой несомненного конца старого мира и очень сомнительного начала нового. Поэтому если задан вопрос, Ренессанс или Апокалипсис, то ответ (для знающего историю) очевиден.

И то и другое, поскольку одного без другого не бывает. Великие несчастья существуют, чтобы о них были написаны великие книги. Можно, разумеется, возразить: «А нужны ли, вообще-то, великие книги, коль скоро цена за них – великие несчастья?», однако возражение это не принимается, поскольку, как было давным-давно написано одним из участников концерта-дискуссии поэтом Александром Кушнером, «времена не выбирают, в них живут и умирают».

Композитор не может так четко и точно сформулировать мысль. Тем четче и точнее – ритмом, сочетанием звуков – он обозначит, очертит ощущение, словами не выражаемое, тревогу, сомнение, страх, насмешку. Музыкант крайностей («все на ножах, на контрастах»), Сергей Слонимский начал свой концерт не с собственной музыки, не с выступлений своих друзей, сидевших и волновавшихся в зале, но с издевательской песенки Тимура Шаова «По классике тоскуя»: «Будет краткой увертюра – / я скажу вам это сразу: / музыкальная культура / принакрылась медным тазом. / Не нужны были стране советской / ни Слонимский, ни Пендерецкий, / не нужны теперь стране российской / ни Пендерецкий, ни Слонимский. / Дети тухлую попсятину жуют, / на классическую музыку плюют».

Таких слов и звуков в Эрмитажном театре еще не слышали. Зато второе отделение концерта-дискуссии началось со скорбной и мудрой речи режиссера Александра Сокурова. Это излюбленный прием Сергея Слонимского – соединить несоединимое, грубую насмешку веселого барда и скорбь великого режиссера. В этом случае возникает напряжение между разными полюсами. Вероятно, это вообще самый распространенный прием современного искусства, с недоумением озирающегося в действительности: что это вокруг? Ренессанс, Апокалипсис или ни то ни другое, а всего только и исключительно скучный застой, подпитанный одним желанием ничего не менять, ничего не двигать, только бы не изменить худо-бедно установившееся, устаканившееся состояние к худшему.

Смех

Тогда приходит черед смеха. Смеховая составляющая куда как важна для музыки серьезного, трагического композитора Слонимского. По таковой, вероятно, причине он пригласил на свой юбилейный вечер Виктора Шендеровича, одного из самых остроумных писателей современной России. Перевернем ситуацию: трагическая, печальная составляющая так же важна для умеющего смешить публику Шендеровича, как смеховая – для Слонимского.

После фортепианных и арфовых номеров что остается делать сатирику? Он прочел несколько своих коротеньких пьес, сделанных в манере польского поэта Константы Ильдефонса Галчинского, его «Театрика „Зеленый Гусь“». У Галчинского только побольше абсурда, чистого, беспримесного смеха. Шендерович – злее, понятнее, внятнее, можно сказать, что и музыкальнее. Чего стоит диалог в римских банях двух сенаторов, старого и молодого, сетующих на грязное свое занятие – политику. Молодой еще непривычный, а старый попривык, пообтерся. «Но ведь грязно же!» – завершает свои сетования молодой сенатор. «Грязно, – соглашается с ним старый, – но хорошо…» Надо было слышать, как выпел эту последнюю фразу Виктор Шендерович.

Недаром человек музыки Слонимский позвал на свой концерт-дискуссию этого человека смеха. Он – музыкален. Он владеет ритмом. Его коротенькие, порой в одно предложение скетчи ритмически организованы безукоризненно. Вот пьеса «Свобода перемещения»: «Человек с чемоданами: „Здесь жить нельзя! (Уходит. Возвращается.) И там нельзя...“» 

 Другой полюс

Впрочем, не менее музыкален, не менее ритмически одарен совершеннейший антипод Виктора Шендеровича – кинорежиссер Александр Сокуров. Может быть, поэтому его фильмы почти так же трудно пересказать, как музыку. «Главное словами не скажешь» относится и к музыке, и к его странному, неуютному, грозному искусству. Он снял фильм о Чечне «Александра» и пришел на юбилейный вечер Сергея Слонимского с премьерного показа своего фильма.

К Сокурову и его искусству плотно, адекватно прилегает афоризм о главном, которое словами не скажешь, именно поэтому словами он смог выразить то, что слышится в музыке Слонимского, то, что сам Слонимский смог выразить довольно нелепым коротким вопросом: «Ренессанс или Апокалипсис?» На этот вопрос можно ответить по-разному. Можно и так: «Надобно всегда помнить о том, что бенц – не личный, а вселенский – может наступить в любую минуту, может, наступает вот именно сейчас, но, помня об этом, делать свое дело. Так, глядишь, и доработаешься до Ренессанса». Нет, не так Александр Сокуров ответил на предложенный вопрос, но такой вывод можно было сделать из его эмоциональной, на первый взгляд сумбурной, на деле же музыкальной строго выверенной речи:

«Для меня большая честь участвовать в этом разговоре – в ленинградском разговоре, потому что здесь почти нет ничего от Санкт-Петербурга: есть ленинградское настроение, ленинградская выносливость, мужество, терпение, мера. Если когда-нибудь общество наше станет обществом петербургским, если когда-нибудь наш город станет Санкт-Петербургом (дай бог, чтоб это произошло), то, наверное, и атмосфера этих залов изменится. Пока она только здесь и в Большом зале Филармонии, где я вижу всегда одни и те же лица, одно и то же удивительное сочетание разных поколений и ту же самую меру и необыкновенную какую-то терпимость, ласковость и толерантность. Всегда удивительно быть в этом зале, особенно когда понимаешь, какой ценой все это дается отечеству нашему, какими страшными жертвами. Трудно об этом думать, трудно воспринимать эту красоту: красный цвет – это цвет крови. Цвет крови давит. Нельзя за культуру и за искусство платить такой большой ценой. Уверен, нельзя. Не знаю, что правильно, и правильно ли сейчас говорить, и нужно ли говорить об этом. Но за культуру, за жизнь, за искусство в России всегда платится слишком большая цена.

Но что делать, что у нас нет социальной культуры? Что делать, если у нас нет политической культуры? Что делать, если у нас нет талантов в политике? Что делать с таким сообществом разных людей, которые готовы спокойно, равнодушно смотреть на приготовленные могилы и которые готовы в эти ямы столкнуть в очередной раз очередные миллионы? Что с этим обществом делать? Как жить с этим народом? Я помню очень хорошо, мой приятель говорил мне (он работал в газете „Правда“) о том, что его в свое время потрясло: когда началась перестройка и появились публикации в газетах „Правда“, „Известия“ о жизни Шаляпина, о жизни других музыкантов, Рахманинова в том числе, эти газеты были засыпаны многими тысячами гневных писем, где в огромном большинстве своем читатели, слушатели с раздражением, с гневом и со злобой говорили: „Какое вы имеете право говорить об этих ничтожествах?“ Поэтому совершенно неважно, какой политический режим в стране и какое качество руководителей. Важно, какой народ. Господи, прости мне эти слова.

Нет, нет, я вижу ваши лица, слушаю прекрасную музыку, и у меня не должно быть мрачного настроения. Искусство России будет, даже если перестанет существовать эта цивилизация, то есть само русское искусство всегда будет, пока будет существовать жизнь в этой части Земли. И даже если рухнет и окончательно обвалится в тартарары общество, все равно останется Слонимский, все равно останется Шостакович, и никуда не деться от Прокофьева, и Ахматова все равно оттуда будет на нас смотреть, и мы будем это все помнить, по крайней мере часть из нас будет помнить».    

Сокуров откланялся, взял свой чемоданчик и поспешил на московский поезд. После него пели стихи Глеба Горбовского и Евгения Рейна, положенные на музыку Слонимским, играли на арфе, флейте и виолончели, но то главное, что должно было быть сказано, что должно было быть выражено словом, – то тяжеловесное и грозное, как танк, вокруг которого носится музыка-мотылек, – было выражено, было сказано.

«Искусство и эпоха. Ренессанс или Апокалипсис?» Юбилейный концерт-дискуссия в честь 75-летия Сергея Слонимского. Эрмитажный театр