От Косой линии до рю Коленкур

Культура
Москва, 01.09.2008
«Эксперт Северо-Запад» №34 (382)
«Я не болею ностальгией по пространству», – говорит российский художник Сергей Чепик, живущий в Париже

В Питере он жил на Косой линии. В Париже живет на Монмартре, на рю Коленкур. После целого залпа революций эльзасский барон с немецкой фамилией Haussman (превращенной французским произношением в турецкую – Осман) сделал из Парижа современный город с широкими авеню, которые не так-то просто перегородить баррикадами, но холм Монмартр, обиталище артистов, художников, поэтов, остался прежним. Там и живет Сергей Чепик. В этом году он проиллюстрировал роман Михаила Булгакова «Белая гвардия», выпущенный питерским издательством «Вита Нова». В мастерской Чепика мы поговорили с художником о Питере, Киеве, Булгакове и всем таком прочем, о чем можно поговорить в комнате, из одного окна которой виден весь Париж, а из другого – узкий дворик, странным образом напоминающий питерские дворы.

Собор Святого Павла в Лондоне

– Вы долго жили в Питере?

– С 1972-го по 1988 год. Учился в Академии художеств. У меня был замечательный учитель, Мыльников, он жив-здоров, слава богу. Великий художник, по-настоящему не оцененный до сих пор.

– Расскажите о вашей картине для лондонского собора Святого Павла.

– Картина называется «Я есть путь, истина, жизнь». Цитата из Евангелия. Слова Христа. Я изобразил жизнь Христа от рождения до воскресения. Картина освящена настоятелем собора в 2005 году.

– Как же он до вас добрался?

– Целая история, связанная с моей картиной «Голгофа». Вот ее эскиз. Я выставлял полотно в CATTO GALLERY. Накануне Страстной недели на вернисаж пришел настоятель маленького собора Святого Иоанна в Хамстеде. Он попросил мою картину на Страстную неделю к себе в собор. Ну, и она имела успех, если так можно выразиться. Один из прихожан знал каноника собора Святого Павла и пригласил его посмотреть мою работу. Канонику понравилось, и он заказал мне работу для собора Святого Павла.

– А сама картина, выставленная в соборе Святого Иоанна, сюжетно в точности как этот эскиз: желтая земля, на ней черные тени от трех крестов и лежащая на земле Богоматерь, за спиной которой – толпа?

– Да. Только картина значительно больше. И лицо у Богоматери на той картине совсем другое. А композиционно все именно так, как на эскизе.

«Мертвый дом»

– Я читал, что вы уехали из России, тогда еще СССР, из-за какой-то картины. Это правда?

– Да. Это была картина «Мертвый дом».

– Это что же, по воспоминаниям Федора Достоевского о его пребывании на каторге «Записки из Мертвого дома»?

– Нет, это не по Достоевскому, а по Советскому Союзу. Если утилитарно говорить, то это групповой портрет сумасшедших, которые, я надеюсь, до сих пор живы-здоровы, насколько в их состоянии можно быть живыми и здоровыми. Изобразил я их всех в разрушенной церкви. Рисовал на Пряжке.

– Как вы сами-то на Пряжку попали?

– У меня был врач знакомый. Просто мне стало интересно. Захотелось посмотреть, что это такое. Это оказалось значительно интереснее и страшнее, чем в фильмах или книжках. Очень интересный и важный опыт.

– В каком году вы пытались выставить эту картину?

– Да вот как раз в 1988 году. Я не то чтобы из-за нее уехал. Эта картина была одной из причин. Мне надоело складывать картины на стеллаж. Надоело чувствовать, что они никому не нужны. Моя будущая жена, Мари-Од, прислала мне приглашение, и я приехал в Париж. Тогда это стало возможно. Картину свою я почти сразу же выставил на Осеннем салоне, и она получила Гран-при. А уж потом ее купил английский галерейщик и у нее началась своя жизнь.

– А врач так и работает на Пряжке?

– Откуда я знаю? Мы познакомились в одной компании, и я уговорил его пускать меня на Пряжку. Все тогда рисовали БАМ, стройки, а мне это было неинтересно – хотелось писать то, что никто не писал. Вот я и нашел свою тему и своих героев.

Часы гетмана Скоропадского

– До 1972 года вы жили в Киеве?

– Я там родился. Учился в Центральной художественной школе. Потом перевелся в Академию художеств в Ленинград.

– «Белая гвардия» Булгакова, которую вы проиллюстрировали, как раз о Киеве времен гражданской войны. Это ваша первая работа иллюстратора?

– В принципе, да. Была выставка, на выставке был директор издательства Алексей Захаренков, мы посидели, поговорили, он показал свою продукцию. Мне понравилось. Стали говорить о Булгакове. Я говорю: давайте «Белую гвардию». Я все-таки киевлянин, а «Белая гвардия» – самая киевская книга. Знаете, как «Медный всадник» – самая петербургская поэма, так вот и «Белая гвардия» – киевский роман. В Киеве старожилы знают всех прототипов. Это же домашний, семейный альбом, составленный в страшное, трагическое время. Но для меня во всей этой истории есть еще один нюанс.

Мой дед был однокашником Булгакова по первой киевской гимназии и по Киевскому университету. Тогда он назывался Университетом Святого Владимира. Булгаков и мой дед окончили медицинский факультет в 1916 году. Два моих двоюродных деда погибли, обороняя город от товарища Петлюры, так что для меня вся эта история – очень своя, очень родная. «Белую гвардию» может иллюстрировать человек, родившийся в Киеве, не раз и не два видевший Андреевский спуск, на котором стоит дом Турбиных; человек, помнящий этот спуск не глазами, а ногами. У Булгакова ведь нет описаний города, а город все равно видишь, узнаешь. И я сознательно не пользовался фотографиями, а рисовал город по памяти. Вспоминал, как Булгаков вспоминал. Конечно, были какие-то искажения. Помните в «Белой гвардии» историю с портсигаром гетмана Скоропадского? Так вот, это не портсигар был, это были часы. Каретные. Вот они эти часы, здесь – в моей мастерской на Монмартре.

– Дедушка ваш оставался в Киеве, в то время как Булгаков уже жил в Москве?

– Да, да. Они много переписывались. Дедушка ездил к Булгакову, когда тот заболел, хотя ничем помочь ему по медицинской части не мог, потому что был хирургом, а у Булгакова была такая болезнь, где хирург помочь ничем не мог. Дедушка хорошо знал последнюю жену Булгакова, Елену Сергеевну. Собственно говоря, он от нее и получил машинопись «Мастера и Маргариты». Первый раз мне «Мастера…» еще вслух читали. Я многого не понимал, но про Понтия Пилата было безумно интересно. А «Белую гвардию» читал сам в школе, классе в десятом.

– Это был дедушка по отцовской линии?

– Нет, по материнской. Его фамилия Сабанеев. Довольно известная дворянская фамилия. Пращур мой, генерал-майор Сабанеев, в галерее героев 1812 года. Он Наполеона из России выпустил. Наполеон уже после Березины с гвардией шел, а мой прадед посмотрел на гвардию, подумал: не стоит связываться – и выпустил без боя. А потом он вел дело Южного общества декабристов. И, в общем, сделал так, чтобы минимальное количество народа похватали. Многих отпустил под честное слово.

– Значит, когда вы рисовали иллюстрации к «Белой гвардии», создавали оммаж Киеву?

– Именно так. Оммаж Киеву, деду, Михаилу Афанасьевичу Булгакову, мальчикам-юнкерам, которых политики и генералы бросили погибать. Эта тема гибнущих мальчиков очень важна для Булгакова, для меня, да для всех важна. Мальчики, которые гибнут из-за недобросовестности или глупости, военной или политической. Гибнут всегда и во все времена, во всех странах и на всех континентах. Во Франции погибали в Алжире, в Америке – во Вьетнаме, в Ираке. У нас сейчас – в Грузии, в Осетии.

– Легко было работать с «Белой гвардией»?

– Легко. Очень легко и приятно.

– А бывает с чем-то тяжело работать?

– Конечно, бывает. Бывает, что-то не получается, но, в конце-то концов, работа – это удовольствие, даже если она не получается. Иначе стал бы я ею заниматься?

– В Киев хотите съездить?

– Нет. Знаете, есть бюро туризма, где можно приобрести билеты в любую точку земного шара. Было бы бюро туризма в детство… Но туда, к сожалению, билетов не продают. Моего Киева, того Киева, который я хотел бы увидеть, больше не существует. Андреевскую церковь идиоты выкрасили в зеленый цвет. Она перестала лететь. А Золотые ворота испохабили, сделали из них украинское барокко какое-то, непонятно почему. Последний раз я был в Киеве давным-давно, еще до перестройки. Мог бы оказаться во время Чернобыля: хотел на майские праздники поехать в Киев к друзьям, но трешки на билет не хватило. Нет, я не болею ностальгией по пространству. Да и времени не хватает. Выставка закончилась, начинается что-то другое. Так что если удается выкроить недели две, я просто еду отдыхать.

Бой быков

– В Ниццу?

– Par example. В Ниццу, а не на уральский завод. Или в Италию. Это моя любимая страна, в которой сколько ни бываешь – все мало. Каждый год езжу и рисую много.

– Вы и в Испанию ездите, я вижу – тут у вас бои быков изображены. Любите корриду?

– Очень. Специально для этого езжу в Арль. А когда выступают звезды, езжу посмотреть и на один только бой, потому что стоит того. Сейчас уже разбираюсь в этом деле. Первый бой быков я увидел году в 90-м в Испании, и очень плохой. Как сейчас понимаю, просто ужасный был бой.

– Как вы определяете, какой бой хороший, а какой плохой?

– Ну, как это объяснить?.. Как вы определяете, какой балет хороший, какой плохой? Хорошо танцуют или плохо танцуют. Это ж видно. Или опера – хорошо поют или плохо? Это слышно.

– Первое, что вы назвали, когда говорили о бое быков, – балет. У вас и на картинах коррида – как танец, как пляска со смертью. У вас изображен какой-то конкретный матадор? Лицо очень характерное.

– Да. Это знаменитый матадор – Эль Хули. По-русски звучит не слишком, а по-испански громко и красиво. Это псевдоним. Все матадоры выступают под сценическими псевдонимами. Берут себе какое-нибудь звучное имя. Это ж мальчишки из предместий, хулиганье, шпана.

– Вам случалось видеть, как погибали тореро?

– Два раза видел. Прямо на моих глазах. Все тореро умирают на арене молодыми. На пенсию редко выходят. И все равно бой быков – это классно. Надо ездить и видеть это. Там все взаправду – и жизнь, и смерть. Знаете, я ездил на гала-бой, и там была такая степень риска, столько адреналина вырабатывалось, что зрители смеялись. Да, мы все смеялись, такая была парадоксальная реакция на эту игру со смертью. Но это или любишь, или не любишь. Есть же люди, которые не выносят балет или оперу. Никаких претензий к ним.

– В Южной Франции вы тоже смотрите бои?

– Да. В самом начале моего пребывания здесь я много путешествовал и оказался в небезызвестном Арле – в городке, где жил Ван Гог. Там очень большие римские арены, где раньше были гладиаторские бои, а теперь – бои быков.

– Интересно, что Ван Гог, который там жил, не обращал внимания на бой быков…

– Ну здрасьте! Он даже картину написал. Она в Эрмитаже висит – «Арены в Арле». Просто никто не догадывается, что это бой быков. Он его изобразил, как Брейгель – падение Икара. На первом плане зрители, каждый из которых занят своим делом, а где-то далеко – желтый кусочек арены и на нем смазанное пятно, еле-еле разберешь, что это пятно – бык. Ван Гог жил рядом с аренами. Его дом находился у самого подножия арены. Он жил face en face c боем быков. Он просто не мог туда не ходить. У него и письмо есть очень забавное брату Теодору о бое быков.

 Детский сад, Рудольф Нуреев и Маргарет Тэтчер

– Мир вашей живописи очень широк… Там Христос распятый, здесь – выгнувшийся тореадор, мимо которого проносится бык, а вот тут – русская сказка…

– А! Это мои заработки ленинградские. Советские будни и советские праздники рисовать не хотелось. Я рисовал сказки. За них очень плохо платили, но платили. Я рисовал для детских садиков. Много по этим учреждениям моих картинок развешано. Я их с удовольствием выкупил бы, если бы знал, где они обретаются. Заказы распределялись через художественный комбинат в Ленинграде, и картинки забирали провинциальные детские сады. Знать не знаю, в какие города мои работы отправлялись. У меня остались только два эскиза – русская сказка «Гуси-лебеди» и французская «Золушка». Сами-то картины были большие.

– А потом у вас были официальные заказы на портреты Маргарет Тэтчер, Рудольфа Нуреева?

– Точно! Нуреев жил здесь, на набережной Вольтера. Там сейчас мемориальная досочка висит.

– Вы его там рисовали? Уже старенького?

– Как это – старенького? Он же очень рано умер. Просто у него такая болезнь была, которая старит человека. Нет, я его рисовал во всей красе, когда он танцевал. Одна замечательная ленинградская балерина, Алла Осипенко (я с ней познакомился здесь, в Париже), очень хорошо знала Нуреева. Она сначала поговорила с Нуреевым, потом я ему звонил. И он уделил мне некоторое время, позволил себя рисовать. Он специально позировал. Это было целое действо театральное. Картина сейчас в Бангкоке. Или в Сингапуре. Я точно не знаю.

– Вы изобразили Нуреева в момент танца, ну вот как тореадора в момент боя?

– Нет. Не совсем. Нуреев сидит на полу в балетном трико. Я попросил его сделать несколько батманов. Я не знал, что он болен. Если бы знал, то не попросил бы ни за что. Я его спросил: «Рудик, вы сможете сделать здесь несколько батманов?» Он сделал. Устал и сразу сел, прямо на пол, как умирающий лев. Я ему тогда сказал: «Стоп. Вот это то, что надо». И рисовал его сидящего на полу в балетном трико, смертельно уставшего, буквально уставшего до смерти.

– Детские садики, Нуреев, затем Маргарет Тэтчер...

– Да. Я рисовал Тэтчер и в Лондоне, и здесь. Она сидела в этом кресле, где я сейчас сижу. Мы с ней много работали. Серьезный, большой портрет. Нарисовал я ее стоящей, но позировала она сидя. Знаете, заставлять женщину стоять как-то неудобно. Картина эта сейчас у нее. «Тэтчер» у Тэтчер.

– Вы много портретов рисовали?

– Не очень много. Когда мне интересен человек, я его рисую. Кого я рисовал из известных таких ребят? Пьера Ришара, Пашу Лебешева.

Такой был оператор, который снимал «Сибирского цирюльника», да и не только. С Бодровым-старшим он снимал фильм «Кавказский пленник», в котором первый раз снимался Бодров-младший. Лебешев и сам там играл в эпизоде. С Пашей я дружил. Мы познакомились с ним в Париже. Сошлись сразу, в первый же вечер. Просидели до шести часов утра. Говорили о Грибоедове. Лебешев был очень образован. Лучший оператор, наверное, за всю историю российского кинематографа.

– А Пьер Ришар?

– Очень приятно было с ним работать. Он влюблен в Булгакова, мечтает о «Собачьем сердце». Он собаку хочет сыграть. Не Шарикова, Полиграф Полиграфыча, злобного, тупого и коварного, а доброго и верного Шарика.

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №34 (382) 1 сентября 2008
    Земельный вопрос
    Содержание:
    Реклама