Примадонна

Культура
Москва, 08.09.2008
«Эксперт Северо-Запад» №35 (383)

Петербург ждет начала нового музыкального сезона. В его преддверии особую ценность приобретают впечатления сезона минувшего. Колоссальной концентрацией имен и названий ошеломил фестиваль «Звезды белых ночей». Одним из самых ярких его событий стал гала-концерт Марии Гулегиной.

Обладательница драматического сопрано редкой силы и красоты, Мария Гулегина выступает на ведущих оперных сценах мира, ее относят к числу крупнейших певиц нашего времени. Но в России на протяжении многих лет услышать ее голос было нельзя. Новые времена дают новые возможности, приносят новые встречи и возвращают утерянные таланты. Встреча с мировой знаменитостью порождает вполне понятное любопытство, особенно если мировая звезда – наша соотечественница.

– Почти 20 лет вы живете на Западе. Вас можно называть русской певицей?

– А как иначе? То, где я сейчас живу, не имеет абсолютно никакого значения: это удобно для работы и жизни моей семьи. Хотя я и полюбила Люксембург, но родина одна! Важно, где мы родились и на какой литературе росли, какие книги читали. Русский язык, русская классика – это для меня родное. Мои стихи рождаются на русском языке. Я читаю и разговариваю на других языках – по-итальянски, по-английски, по-немецки, но я была, есть и буду русская. Несмотря на то, что во мне ни капли русской крови нет.

– А какая же кровь есть?

– Армянская, украинская, польская. Родилась и училась я в Одессе. Моя мама очень крупный микробиолог, у нее масса научных трудов, долгое время она заведовала лабораторией особо опасных инфекций. Она не была доктором, который лечит, но весь дом – все в нашей хрущобе – обращались именно к ней. И она ко всем заходила, если нужно, всем помогала, советовала, делала уколы. Умница, добрая, порядочная; для меня моя мама – это идеал. По отношению к жизни, по честности, по справедливости. И я долго думала, что как у нас в семье, так и везде. Бабушка после войны помогала как могла несчастным, пришедшим с фронта, оставшимся без угла. Людей, лишившихся рук, ног, подбирала, селила как-то (а у самой была какая-то полуподвальная двушка), потом надевала все свои ордена, орден Ленина, Красного Знамени, медали – и вперед за Родину! Выбивала им жилье. Мой отец не имел возможности работать по специальности, потому что потерял зрение. Со стороны заметить это было невозможно: он так себя держал, чтобы никогда никому этого не показывать. Очень был красивый человек и эрудированный, все-все знал. Мой дядя здесь, в Питере заведовал очень серьезным институтом, занимался космическим телевидением, был лауреатом Ленинской, Гагаринской, Королевской премий. Вот это мои корни, вот это моя семья. Ни капли русской крови нет. Хотя как же, есть и русская! Вот сын мой – у него что-то накапало от папы. Он у нас русский! Казак!

– Семья сыграла роль в том, что вы связали жизнь с музыкой?

– Я росла как обыкновенный одесский ребенок из интеллигентной семьи, в которой родители деньги тратят не на шикарную жизнь, а на учебу детей. Сначала лечили, потом учили. Меня отдали с четырех лет на ритмику и на музыку, потом ритмика переросла в хореографическую школу, музыка из Дома моряков плавно перешла в музыкальную дирижерско-хоровую школу. Все детство пропела в хоре, участвовала в спектаклях оперного театра. Все мое время было расписано буквально по минутам. А в консерваторию поступила совершенно случайно. Совсем не думала об этом, тем более о вокальном отделении. Думала, буду учительницей пения в школе или, если повезет, руководителем детского хора.

Контральто? Меццо? Сопрано!

– Мне казалось, что в консерваторию случайно поступают только в кинофильмах.

– Случайно, случайно. Чтобы стать руководительницей хора или, на худой конец, учительницей пения, надо было прежде прилично окончить школу и поступить в педагогический институт. Музыкальную школу к тому времени я окончила, и мама решила меня устроить на подготовительные курсы, чтобы ребенок лишних два часа не болтался неизвестно где. Тот день вообще был удивительный. Вот повела меня мама в педагогический институт. После мы из педагогического направляемся к дому, идем на остановку своего трамвая, проходим мимо консерватории. Мама говорит: «Давай зайдем». А я: «Что мы там будем делать?» Моя мама вообще человек скромнейший, для меня даже сегодня загадка, как она, которая лишний раз к себе внимание ни за что не стала бы привлекать, как она меня прямо-таки затолкнула в консерваторию. Мы приходим, меня спрашивают: «Что будешь петь?» – «Не знаю». – «А чего сюда пришла?» – «Мама привела». И мама: «Ну что ты, ну спой, Маринушка, спой!» И я как запела таким бешеным голосом: «Где же ты, моя любимая!» Я тогда была под впечатлением от фильма «Приходите завтра», каватину Розины или серенаду Шуберта тоже могла исполнить, «Вдоль по Питерской» не пела – вместо этого была «Лебединая верность». И педагог сказал: «Ну вы прямо как Бурлакова Фрося». И меня взяли на педагогическую практику.

– На вас должны были практиковаться студенты? Они учили вас петь?

– Ну естественно, тренировались на мне. Вот кролик пришел подопытный, с ушами, пушистый, пусть на нем тренируется студент. Вот такое у меня было первое знакомство с консерваторией, после восьмого класса. Прошло два года, на момент окончания школы мне еще не было 17 лет, я августовская, в консерваторию такой молодняк не брали. «Вот если ты еще годик-два подождешь, то можем взять, – сказали мне, – потому что все-таки дирижерско-хоровое образование». И на фортепиано я тогда играла очень прилично. Это не сейчас (показывает на длинные ухоженные ногти). Сейчас уже все поросло быльем и ногтями. И что? И пришлось мне на годик пойти в музыкальное училище. Начала заниматься, и мне там не понравилось. Не повезло с педагогом, хотела бросать. А мама же врач: «Надо в медицинский». А я не знаю ни физику, ни математику, ни химию, ну как поступать? «Будем брать репетиторов». – «Но я боюсь крови!» У меня подружка училась в медицинском, я как-то к ней решила заглянуть, иду по коридору, захожу в аудиторию, и, как в плохих фильмах, это оказались занятия по анатомии, то есть все красоты студенческой медицинской жизни. Я по стеночке сползла, а после того как меня привели в чувство, две недели ни есть, ни пить не могла. Лучшая диета в мире: я тогда весила едва 60 кг при росте 175 см, но похудела вообще зверски.

– Но консерватория как-то все дальше и дальше?

– Студенты консерватории в оперной студии ставили «Травиату». И нужно было, чтобы кто-то станцевал цыганку на балу. Балерине никто платить не будет, студентка не станцует. Учительница, у которой я занималась в хореографической школе, преподавала танец в консерватории. И она мне предложила: «Будут две девочки-студентки притопывать-прихлопывать, а ты будешь солисткой. Ты всю жизнь этим занималась, это тебе пара пустяков». Это был второй случай. Первый – это когда меня мама привела, второй – вот этот самый. Репетируем, они же поют, и мне тоже хочется. Я разогреваюсь, растяжки делаю и тоже начинаю петь. Подошел педагог: «Ой, какой голос, какой голос! Контральто! Контральто!» – «Меня не взяли в консерваторию, сказали, что очень молодая». – «Это тот недостаток, который проходит очень быстро». Вот точно как в воду глядели! В общем, сказали: «Поступайте!» И я поступила в консерваторию на следующий год.

После ездила на разные конкурсы, сначала как меццо-сопрано, потом сказали, что у меня просто сопрано. Так что, получается, сначала контральто, потом меццо-сопрано, потом сопрано – это происходило потому, что сначала я была еще не сформировавшимся ребенком. Потом у этого ребенка родился свой ребенок, вот и повзрослела быстрыми темпами. Совершеннолетие случилось уже в родильном доме, когда сама стала мамой. О каком голосе вообще можно говорить? Это было только начало трудов и ошибок.

Дым отечества

– Сложно было возвращаться в Россию после длительного перерыва?

– Очень сложно. Я работала в Минске, но в 1990 году мне пришлось уехать из Белоруссии, просто бежать. Это было связано с бойкотом в театре, мне грозили прикрыть карьеру, я очень тяжело это переживала. «Она зазналась, она хочет петь на итальянском, она не хочет петь на русском, не хочет петь для нашего зрителя!» Обо мне говорили, что я чуть ли не враг народа. Кстати, сейчас все поют на языке оригинала: когда прошли первые гастроли Минского театра то ли в Польше, то ли где-то еще, министр культуры Белоруссии поднял тост за Гулегину, потому что именно она настояла, что нужно так петь.

Все революционеры живут в изгнании, в эмиграции – и я поехала. Мы жили сначала в Гамбурге. Я старалась все забыть, но для друзей мой дом всегда был открыт. Гергиев тоже был нашим гостем. Он тогда в Гамбурге выступал вместе с прекрасным пианистом Лексо Торадзе. Как они играли Рахманинова – незабываемо! Я накрыла кавказский стол… И он уговаривал приехать и выступить, забыть обиды «ради русского искусства». И уговорил. Боль была еще очень крепкая, но все-таки в 1992 году я приехала в Питер, мы сделали «Пиковую даму», хотя я тогда заболела страшно. Знаете, как всегда бывает у певцов, – приехал куда-нибудь, и все говорят: «Вот, опять приехал больной!» Что делать? Нормальный человек приедет – он тоже тут же заболевает, поскольку меняется климат. Но ему петь не надо! Голос хрипит, ну и ладно. А певец… Мы же не боги. Мы такие же слабые, даже еще слабее.

Но все-таки боль от всего, что было в той России, оставалась настолько сильной, что после того единственного раза я не приезжала сюда 15 лет. Мы с маэстро Гергиевым встречались в Метрополитен, в Ковент-Гардене. Как-то я пела в «Макбете», он зашел за кулисы, поздравил. Вот постепенно, раз за разом встречались, потом я его интервью прочитала, он говорил, что нужно русских певцов возвращать назад, что это русское достояние. Я подумала: «Так! Значит, ему это в самом деле важно!»

Сейчас в Петербурге поет Брин Терфель, Рене Флеминг, не говоря уже о том, в какую звезду выросла Аня Нетребко. Дмитрий Хворостовский дает сольные концерты, Рамон Варгас, Рене Папе, Феруччо Фурланетто поют в спектаклях. Прекрасные свои певцы сегодня в театре. Потрясающе пела со мной Катя Семенчук. Еще со мной пел прекрасный баритон Алексей Марков. Это же все не в один день делается. Это значит, что маэстро не просто пригласил звезд или, скажем, людей уже состоявшихся, которые пели на Западе. Нет, это ему неинтересно, то есть интересно, конечно, но не только это. Самое главное, что он делает, – растит молодых, которые сейчас становятся ой-ой-ой какие хорошие ребята.

Жизнь – не театр

– Можно надеяться, что Петербург прочно войдет в число ваших концертных площадок?

– Это у поп-звезд – площадки. А у нас – театры! Мет (Метрополитен-опера в Нью-Йорке), Вена, Ла Скала, Бастиль, Верона, Ковент-Гарден, Берлин Штат Опер, Мюнхен. Вот сейчас у меня есть еще один любимый театр, в котором я уже третий год подряд появляюсь, – Мариинский театр в Петербурге. Случилось это благодаря Валерию Гергиеву. Два года назад я пела в «Набукко». В «Тоске» выступала дважды в прошлом году и еще раз в июне этого года, в апреле спела Леонору в «Силе судьбы». С огромной радостью приняла приглашение на «Белые ночи», спела гала-концерт «Вердиевские героини» 21 июля в концертном зале Мариинского театра.

Наше сотрудничество обязательно будет расширяться, сейчас это все в стадии согласования, потому что нужно увязать время мое и время Валерия Абисаловича. Он работает как будто бы его расклонировали на десять человек. Летает по всему миру и работает везде с колоссальной самоотдачей.

– Вы хорошо себя чувствуете в Петербурге, какие у вас ощущения от города?

– Я еще ни разу не выходила на улицу, сижу под охраной государства. Валерий Абисалович как гостеприимный хозяин дает машину на 24 часа в сутки, но я не могу ею воспользоваться, надо концентрироваться, не до прогулок. В этом году впервые привезла сына в Россию. Он так радовался, что все вокруг говорят по-русски!

– У вас большая семья. Вы вместе живете?

– У меня муж, сын, дочь, зять – это моя семья, собаки, кошки, овечки. Что у меня еще? Куры, гуси. Кролик – один, но гигантский. Была, правда недолго, павлиниха Турандот, кричала диким криком. Есть три лошади, их подарили моему мужу, но все никак не перевезем их в Люксембург. У меня вся семья – наездники, даже сын уже прилично держится в седле. Я очень люблю конные прогулки в лесу. Моя семья, мой дом – это настоящая жизнь. Это самая потрясающая жизнь, когда я могу приехать домой, все это увидеть, отдохнуть, набраться сил, позаниматься спокойно, поучить что-то новенькое. Очень люблю, когда приходят друзья, люблю чаепития с разными вкусностями на террасе, в беседке. Сама пеку пироги. Мы постоянно живем в Люксембурге, а дочь Наталия со своей семьей живет отдельно – в Мюнхене. В этом сезоне я много пела в Мюнхене и много с ней общалась. И она обязательно сопровождает меня на все важные мероприятия и концерты, очень мне помогает. Она умница, знает пять языков.

– Разница в возрасте между вашими детьми, наверное, чуть больше десяти лет?

– Разница – 20 лет. Когда я гуляла с новорожденным сыном Русланом в колясочке, прохаживалась по парку, ко мне обращались (знаете, как это бывает): «Это ваш первый ребенок?» – «Да нет, у меня еще есть». – «А сколько ему?» – «Двадцать». – «Месяцев?» – «Лет». Сейчас Наташе 28, у нее уже есть сын Ники. И я не боюсь об этом говорить, я этим горжусь. Все в своей жизни я делала чуть раньше, чем положено, и дочку родила, и карьеру начала.

Шестеренки или харизма?

– Оперное и музыкальное искусство сегодня – это своего рода индустрия, вид бизнеса. Каков внутренний механизм этого бизнеса, какие шестеренки и как крутятся?

– Главное – интерес публики, а остальное – как в любом бизнесе. Для того чтобы быть на плаву, нужно заниматься, работать, идти вперед, не сдаваться. Как в любом другом деле – нужно все время идти вперед.

– Бизнес-процесс предполагает, что нужно проделывать огромный объем каждодневной черновой работы, не связанной непосредственно с творчеством. Кому вы доверяете ее выполнение?

– Все, что касается полетов, отелей, интервью, согласований, – все это делает моя Натали. Раньше этим занимался мой муж, но сейчас он все больше дает мастер-классы и остается дома с сыном, потому что это наше самое главное достояние, мы обязаны дать ему все, что можно. Сын занимается музыкой, теннисом, плаванием, верховой ездой. Формированием программы выступлений я занимаюсь сама – выбираю из предложений своих агентов.

– Что нужно, чтобы певец состоялся? Кроме чисто профессиональных усилий – поставить голос, подготовить репертуар, насколько важна так называемая раскрутка?

– Раскрутка очень важна. Но если в человеке нет харизмы, никакая раскрутка не поможет.

– Лицо на обложках глянцевых журналов ничего не сделает?

– Лицо без пения ничего не сделает, разве что ненадолго. Но для того чтобы публика полюбила, все-таки нужны и фото на обложке, и пение достойное. Но если нет харизмы, об артистах быстро забывают. Нужно что-то, чтобы публика любила, чтобы публика ходила.

У меня не было раскрутки никогда, к сожалению, а может быть, и к счастью, потому что благодаря этому я принадлежу сама себе, хотя путь гораздо сложнее. Причина в том, что у меня никогда не было контракта с какой-то одной звукозаписывающей фирмой. Я много записывала с разными фирмами, но эксклюзивного контракта у меня ни с кем не было.

Вот смотрите, какая тяжелая жизнь у звезды. У нее начинается репетиция, вот целая папка нот, неподъемная, а ей нужно давать интервью. Поскольку фестиваль и маэстро Гергиев специально меня просил, я сказала: «Ладно, буду отвечать добросовестно на все вопросы». А так, в принципе, я живу как хочу. Если я в хорошем расположении, общаемся, разговариваем, все хорошо. А если у меня нет времени и желания общаться с журналистами, то я этого не делаю. Фотографироваться я вообще ненавижу. А звезда, которая под контрактом, обязана это делать, это ее работа. А от пения никто не освобождает. Но еще и на разные встречи и приемы надо ходить. Так что, с одной стороны, это хорошо, когда тебя поднимают, но ты в этот момент уже сам должен чего-нибудь стоить, чтобы все видели, что ты – вот это да! И иметь силы совмещать светскую жизнь с творческой.

– Усилия звукозаписывающей индустрии харизму не заменят?

– Харизма, если бог ее дал, она есть, если бог не дал, ее не будет. Правда, помните, есть знаменитая сказка «Новое платье короля»? Когда люди боятся сказать правду и говорят: «Ах, платье!», а платья-то не было. Такое случается, да. Но обмануть можно очень небольшой процент слушателей. Многие любят оперу и по-настоящему ее понимают. Встречается, правда, и некоторая зашоренность. Если кто-то первый раз пошел на одну певицу, восхитился, потом услышал другую: «Нет, эта мне не нравится». А почему не нравится? Не потому, что хуже, а потому, что ты привык к другому.

– Сейчас на особых, статусных концертах или спектаклях, о которых рассказывают в теленовостях, значительная часть публики знает только то, что «здесь надо быть обязательно». Быть и восхищаться.

– Кстати, хороший показатель. Когда публика приходит, не зная ничего о певце, и потрясена, это означает – звезда. Состоявшейся звезде еще сложнее, потому что каждым выступлением надо подтверждать свой статус. А бывает… Когда Паворотти пел в Нью-Йорке, американцы звонили в Метрополитен, говорили: «Ах, мы хотим билет на Паворотти!» – «Хорошо, а на какой спектакль, на какую оперу?» – «На какую оперу? На Паворотти!» Но в любом случае, кто бы ни пришел в театр, это наш слушатель и только от нас зависит, придет ли он еще.

Право голоса

– Мариинский театр готовил премьеру «Братьев Карамазовых», и это спровоцировало целый вал обсуждений, нужны ли оперной сцене новые произведения.

– Конечно нужны. Мариинка – это русский театр, и такое произведение должно быть в русском оперном театре. И замечательно, кстати, что в Мариинском театре идет «Сила судьбы» именно в русском варианте. Я специализируюсь на итальянской опере, но если я не пою «Леди Макбет Мценского уезда» или «Дети Розенталя», которые идут в Москве, это не означает, что они не имеют права на жизнь.

– «Дети Розенталя» имеют право на жизнь?

– Этой оперы я не слышала, так что судить не берусь, я от этого далека. Для себя я установила свой круг интересов, он расширяется, у меня уже 35 опер. Это главные героини, которые любят, страдают, ревнуют, умирают… Я уверена, что петь нужно только то, что хочется, потому что душу можно отдать только любимой роли. Очень хочу петь русскую оперу. Татьяну в «Евгении Онегине», «Орлеанскую деву», «Чародейку». «Чародейку», кстати, в этом году мы должны спеть в Карнеги-холле. В этом году в Метрополитен спою «Пиковую» и впервые – «Адриенну Лекуврер». Но это мои личные планы, а опера должна развиваться в любом случае – во все стороны и направления. Если когда-то жил Леонардо, что же, теперь всем остальным кисти забросить?

– Но решение, что петь, вы оставляете за собой?

– Конечно, только я решаю, что петь, что не петь. Я очень долго не соглашалась петь Турандот, только в этом году спела.

– Почему? Это вредно для голоса?

– Считается, что если певица начнет петь Турандот, это значит уже все – зрелость. Любовь публики – это потрясающе, но всегда есть и другая сторона известности. И если ты успешный, то тебя обсуждают и ругают даже за твои успехи. Было у меня такое что-то, ну не хочу я петь эту Турандот! Потому что завистники начнут шипеть, что вот, кончилась Гулегина, поет только Турандот… А это прекрасная музыка, потрясающая! Потрясающая роль, только ее надо было осмыслить и найти дирижера и режиссера, с которыми мы могли бы сделать это как оголенный нерв, понимаете? Она не злая, эта Турандот, ее жестокость – от горя. У нее генетическая память: она знает, что случилось с другой принцессой из ее рода, как ее тащили, насиловали, убивали, как все царство было разгромлено. В ней живет то время, когда враги вошли и уничтожили все. И поэтому для нее все эти казненные принцы – как бы маленький реванш за то, что сделали с ее страной. Свою первую Турандот я подготовила с потрясающим дирижером Зубином Метой, а режиссером был замечательный Кейго Чен. Спектакль получился очень красивый, скоро выйдет на DVD.

– Как, на ваш взгляд, будет развиваться оперное искусство?

– Как оно развивалось, так и будет развиваться. Мне посчастливилось работать с самыми выдающимися дирижерами, режиссерами и коллегами-певцами. Моим самым первым контрактом в Ла Скала был «Бал-Маскарад», тогда я пела с такими корифеями, как Лючано Паворотти, Лео Нуччи, Фьеренца Коссотто. Чтобы перечислить певцов нового поколения, не хватит нескольких страниц. Происходит смена поколений – это и есть развитие оперы. Сейчас появляются новые возможности. Потрясает идея Питера Гельба транслировать оперные спектакли в интернете и показывать на киноэкранах. Даже то, что оперу делают более гламурной, скорее на пользу – это увеличивает ее популярность. Всегда есть слушатели, которые по-настоящему ценят искусство, всегда были и будут такие, которые ходят только на звезд, и, наконец, те, которые хотят самих себя показать. Надо просто заинтересовать и тех и других. Другого пути нет и не будет.

– Свой необыкновенный голос вы воспринимаете как отдельную субстанцию, которая живет своей жизнью?

– Нет. Но ради него много от чего нужно отказываться. Вот я с вами разговариваю, а сама думаю: «А как же репетиция?»

– Если я задам еще несколько вопросов, голосу это не понравится?

– Я бы с радостью еще отвечала, но голосу это тяжело, меня ждут на репетиции. А это святое!

Санкт-Петербург

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №35 (383) 8 сентября 2008
    Экология
    Содержание:
    Реклама