С видом на компромисс

Общество
Москва, 29.09.2008
«Эксперт Северо-Запад» №38 (386)
Михаил Пиотровский: «Город-музей не может жить без жестких ограничений, не исчерпывающихся правилом „не выше карниза Зимнего дворца“. Тогда будет нормально работать и экономика города»

Государственный Эрмитаж – едва ли не единственный в России музей, напоминающий многопрофильную динамично развивающуюся корпорацию. Один из самых успешных музеев в плане зарабатывания внебюджетных денег и творческого подхода к привлечению частных средств на свои проекты, Эрмитаж постоянно расширяет сферу социокультурного влияния. Создаются филиалы в России и за ее пределами, осуществляются смелые девелоперские проекты – по сути, эксперименты в области дальнейшего «врастания» Эрмитажа в историческую городскую среду, осваиваются новые, казалось бы, несвойственные традиционному музею культурные сегменты (например, проведение постоянных музыкальных фестивалей).

При этом директор Государственного Эрмитажа Михаил Пиотровский признан не только как эффективный музейный менеджер и талантливый ученый-востоковед. Он воспринимается в качестве лидера музейного сообщества и весьма авторитетной фигуры в среде интеллектуальной элиты (президент Союза музеев России, заместитель председателя Совета по культуре и искусству при президенте РФ, президент Всемирного клуба петербуржцев и т.д.). В интервью обозревателю «Эксперта С-З» Михаил Пиотровский рассказывает о своем понимании музейной философии и роли музея в сегодняшнем развитии Петербурга и о том, как, в свою очередь, Эрмитаж взаимодействует с современностью.

Этика гордости и развития

– Ваши выступления на тему, как жить в городе-музее, и сама парадигма «Петербург – город-музей» раздражают чиновников, предпочитающих делать акцент на тезисе «сохранение через развитие». Вы еще надеетесь, что эти мысли будут усваиваться властями?

– Потихоньку все разумное усваивается, но главное – чтобы усваивалось не слишком поздно. Сохранение через развитие и город-музей – это могут быть примерно одинаковые вещи. Но когда говорят о невозможности жить в городе-музее, зачастую имеют в виду примитивное представление о музее как о каком-то месте, куда собирают все ненужное.

На самом деле современный музей (и российский, и западный) помимо всей его важности для культуры является мощным экономическим организмом. Музей – это и научное учреждение, и экспозиции, за осмотр которых люди платят деньги, и меценаты, и фонды со своей экономикой, и всевозможные галереи, магазины, рестораны, приносящие доход и создающие рабочие места. И все это вместе формирует привлекательность, которая тянет людей в город, где находится музей. В СССР никогда не существовало экономики культуры и досуга, чего не скажешь о сегодняшних холдингах (все это было, как был и бизнес – теневой). А в музейной сфере за столь короткое время создана эффективно работающая экономическая система, где усвоены новейшие приемы.

Поэтому и экономическая модель города, живущего как музей, абсолютно подходит городу, который не хочет дальше существовать как центр тяжелой металлургии или судостроения. В городе-музее можно очень хорошо жить, если правильно выстроить всю систему и поставить во главу угла развитие, но развитие, порожденное музеем.

Сохранение должно стать смыслом жизни и смыслом экономики – мы зарабатываем на том, что сохраняем и демонстрируем. И когда люди живут в условиях внимания к культурному наследию, это становится важным психологическим фактором, создавая в городе атмосферу, которая оптимистична, тянет и к потреблению, и к созиданию (в том числе в сфере производства). Превалирующей оказывается этика гордости за культурное наследие, которое работает, дает рабочие места, возможность потребления. Дворцовая площадь, где можно посетить музей и здесь же зарабатывать в магазине или ресторане (или пойти туда в качестве «члена общества потребления»), – это своего рода модель города-музея.

– Что означает быть городом-музеем, скажем, с точки зрения градостроения?

– Основная трагедия наших архитектурных преступлений в том, что их заказчики исходят из абсолютно провинциального представления о современности. Построить пять небоскребов – это, мол, превратиться в современный город. Мир это пережил уже 150 лет назад! Они исходят не из того, как будет выглядеть город после появления их строений, а какими будут продаваемые виды из окон. Это наглость и хамство бизнеса, который самоутверждается за счет города, ценой разрушения его вида.

Сохранение наследия – это единственно правильный для Петербурга критерий, отвечающий на вопрос «Что можно делать?». Нынешняя самоуверенность капитала противоречит этому критерию, подрывая всю экономику города. Да, и прежде строили доминанты. Но на куполе Исаакиевского собора никто не собирался сидеть, закусывать и смотреть, как выглядит под ним город, напротив, думали, чтобы из города было приятно смотреть на собор. За стремлением делать только то, что сегодня удобно и мелко выгодно, в городе-музее может последовать провал всей экономики.

Есть и другой аспект жизни в городе-музее. Музей накладывает много ограничений и на посетителей (так, они не могут приходить с бутылками и закусками), и на работников музея (в частности, они вряд ли могут коллекционировать). Естественно, и жизнь в городе-музее сопряжена с ограничениями. К примеру, у богатого человека, живущего в историческом доме и, казалось бы, имеющего возможность ради своего комфорта сделать перепланировку квартиры, оснастить ее любыми инженерными системами, возникает тысяча ограничений – он не вправе без согласований и гвоздя забить. И в этой плате за привилегию жить в историческом центре тоже есть своя экономика – за гонор нужно платить!

Но не должно быть как сейчас: хочу – построю дом рядом с Главным штабом, с фасадом – карикатурой на новорусскую архитектуру, и буду так вбивать сваи, что здание Главного штаба пойдет трещинами. Или завешу жуткими рекламными вывесками сувенирного магазина здание у Дворцовой площади... Город-музей не может жить без жестких ограничений, не исчерпывающихся правилом «не выше карниза Зимнего дворца». Тогда будет нормально работать и экономика города…

Реалистичность конкретики

– На заседании Совета по сохранению культурного наследия губернатор призвала общественность активнее обращаться к власти с конкретными предложениями. Есть ли у вас такие предложения, в том числе учитывающие мнения специалистов – участников серии круглых столов, проводимых Эрмитажем и Всемирным клубом петербуржцев?

– У меня были и специальные беседы с Валентиной Ивановной, и она говорила: «Предлагайте, многое из того, что просит общественность, мы сможем выполнить».

На мой взгляд, здесь тоже необходимо постепенное движение, не следует браться за все сразу. Прежде всего, нужно раз и навсегда установить два конкретных базовых правила. Во-первых, пора закончить споры по Высотному регламенту и, жестко зафиксировав параметры, их соблюдать. Главное ограничение, по-моему, – в центре города невозможно строить выше карниза Зимнего дворца, то есть 23 метров. Во-вторых, нужны четкие правила признания исторических зданий аварийными и строгий контроль принятия таких решений. Аварийность часто рождается из нежелания соблюдать важнейший принцип: все здания в историческом центре могут разбираться только руками. Конечно, это дорого, но зато не будет соблазна все подряд дома объявлять аварийными. Половина снесенных зданий могла бы и дальше стоять, если бы строителям было выгоднее сохранять подлинные стены, а не обрушивать их по ночам.

Идея объявить мораторий на все строительство в центральных районах города конфронтационна и в таком виде не будет воспринята властью. Но можно предлагать вполне реализуемые меры – по спасению Сенной площади, площади Искусств и т.д. С Сенной надо убирать часть того, что там появилось и, по сути, уничтожило площадь. В первую очередь – все торговые бараки и мощные железные заборы, через которые и танк не пройдет. Наверное, огромный торговый комплекс пока не снести, но перед ним можно восстановить церковь – пусть это будет новодел, являющийся одновременно признанием греха за ее разрушение. Площадь Искусств необходимо освободить от обрезанных гранитных колонн и вообще сделать так, чтобы она функционировала как площадь: после того как ее перегородили около Михайловского театра, она превратилась в подобие стоянки. Может быть, если мы расчистим эти площади, станет легче защищать и Дворцовую.

– Судя по скандальным попыткам проведения на Дворцовой площади кинофестиваля и установки катка, принятый ранее регламент неэффективен?

– Он не выполняется и городом, и частными структурами. Во многом из-за неясности, а что должно происходить на площади, чтобы это соответствовало ее значимости как архитектурного ансамбля и одного из символов государственности. Город зачастую рассматривает площадь как пустое место, где можно и поставить бараки для показа кино, и устраивать гуляния толпы. Но Дворцовая – это отнюдь не веселая площадь, не место для песен и плясок, и здесь некорректны ссылки на некий европейский опыт. Это не площадь Согласия в Париже, на которой стояла гильотина и поэтому можно устраивать на ней любые аттракционы, и даже не Трафальгарская площадь.

Что бы ни говорили, но я считал и считаю, что Дворцовая площадь должна быть в большей степени «эрмитажной». Было бы целесообразно передать ее в оперативное управление Эрмитажу – это позволило бы решать важные и для города, и для музея вопросы. В этой связи положительный симптом – город сегодня поддерживает передачу Александровской колонны на наш музейный учет, и мы будем отвечать за нее как за экспонат. В частности, нужно решать проблему восстановления орлов, спиленных гражданами с решетки вокруг колонны. А у нового руководства Комитета по культуре наконец встретило понимание наше предложение четко определить, что может происходить на Дворцовой площади, чтобы ни на что другое просто не оставалось места.

– После проведения по заказу Эрмитажа исследования акустического влияния на экспонаты концертов, проводимых на площади, властями приняты какие-то решения?

– Мы еще будем продолжать исследования. Власти ничего не будут запрещать, пока мы не представим результаты, стопроцентно доказывающие нашу позицию. Впрочем, тогда мы уже в суд пойдем! А сейчас объясняем, убеждаем, пытаемся договариваться с организаторами концертов. Если даже Rolling Stones может сделать звук на нормальном уровне, то и у всех остальных это должно получаться. Конечно, и такой звук все равно вреден, но это уже другой уровень вредности.

Избавиться от иллюзий

– На ваш взгляд как члена президиума Российского комитета ЮНЕСКО, уточнение состава объекта всемирного наследия – действительно проблема? Руководители КГИОП говорят, что на выполнение этой работы нужно несколько лет, только тогда заработает механизм защиты ЮНЕСКО.

– Это наша иллюзия: мол, ЮНЕСКО приедет и рассудит. Механизм один: если мы сами не будем образцом чистоты и добросовестности в отношении к наследию, то оно снимет свою табличку! В идеале нужно на практике объединить усилия, чтобы соблюдалась наша Стратегия сохранения наследия Петербурга и чтобы мы соответствовали уровню требований ЮНЕСКО.

Что же касается формирования состава объекта, то даже большую работу можно выполнить достаточно быстро при помощи общественности. Нужно определить приоритеты и сделать действительно знаковые вещи. К примеру, мы опишем Дворцовую площадь, причем не просто как набор отдельных зданий и памятников, а как единое пространство (такой подход – главное достоинство нашей Стратегии). Площадь Искусств может описать Русский музей. И так можно подготовить документацию на весь исторический центр – это самое важное. А указана ли в документе деревня, которой давно не существует, не имеет большого значения.

– Какой должна быть архитектура в центре города, если все-таки осуществляется регенерация исторической среды, заполняется лакуна?

– В каждом случае нужно внимательно смотреть. Лично мне нравится, во-первых, когда архитекторы пытаются подстроиться под среду. Так, ничего не портит новый дом на улице Белинского, сделанный под петровскую эпоху. Было бы полезно обсудить, противоречит или нет духу города отель, построенный на площади Островского. В других случаях новые строения сразу раздражают и их хочется снести. Во-вторых, мне кажется, что в центре города может быть уместен неоконструктивизм (разумеется, не претендующий на высоту) как развитие петербургских конструктивистских традиций. Но самое главное – при всех обязательных для центра города ограничениях архитекторам нужно давать больше свободы. Они могут хорошо делать, если им ставятся правильные задачи. Нужна свобода от диктата инвесторов, которые хотят построить дешево, но дешево в центре Петербурга строить нельзя!

–  Допустимы ли проекты в стиле хайтек наподобие «Мариинки-2» Доменика Перро?

– Я голосовал за проект Перро в том виде, в каком он придумал здание. И ажурный купол мог бы хорошо смотреться в этом месте: не такое уж там скопление архитектурных шедевров. Но, соглашаясь на строительство, нужно обязательно в точности исполнять замысел архитектора.

Впрочем, таких проектов, как у Перро, не должно быть много, тогда они смогут даже украсить город. А новый город, где хайтек мог бы по-настоящему развернуться, нужно создавать целенаправленно. Необходимо наконец точно определиться, где может строиться новый Петербург, просчитать, как это будет влиять на исторические перспективы, понять уровень потерь и достичь компромисса. Да, вот здесь можно строить современный Сити и здесь что-то будет торчать, но зато весь остальной город абсолютно неприкасаем и его панорамы никак не исказятся.

Между церковью и Диснейлендом

– Удается ли Союзу музеев России влиять на власть для решения актуальных проблем музейного сообщества? Например, закрыт ли вопрос запрещения музеям заниматься научной деятельностью?

– Практически закрыт. Формально как такового запрета не было. Просто сначала из устава музеев выпала научная деятельность, затем из списка должностей – научные сотрудники, а потом нам стали говорить: ваша задача – только хранить экспонаты и наводить порядок в хранилищах. Но на практике за этим следовала ликвидация научной деятельности музеев, а значит, и ликвидация их сути. Музеи это поняли, поняла и общественность, оказавшая нам поддержку. Примечательно, что первые проекты документов делали чиновники, которые вообще не знали, что такое музеи, зато знали, что такое цирк, поэтому они помнили о дрессировщиках и ветеринарах, но «забыли» о должностях научных сотрудников и сотрудников служб безопасности в музеях. Сейчас эта ситуация благодаря нашей работе с министерствами исправляется.

Прежде нам уже удавалось решать многие вопросы, в том числе через Совет по культуре при президенте РФ. Так, потребовалась большая работа в связи с законом об автономных учреждениях культуры, в котором была заложена возможность банкротить музеи, учреждения культуры, отнимать у них недвижимость. После серии бесед на уровне администрации президента, долгих и занудных разговоров с составителями закона он изменен до такого состояния, что стал, в общем-то, не страшен.

Но пока остаются нерешенными проблемы взаимоотношений музеев и церкви, касающиеся вопросов передачи экспонатов, недвижимости и т.д. Рецепт здесь один. Нужно всем понять, что музеи и церковь занимаются общим делом – сохраняют духовное наследие. А когда нет церкви (а у нас 50 лет фактически не было церкви как института, помогающего людям сохранять духовность), то все хорошее делают музеи. И не нужно уничтожать музеи, благодаря которым спасены от гибели или продажи очень многие вещи. Церкви грабило государство, оно и должно заниматься их восстановлением. Но не самым легким путем, передавая музейные экспонаты (исключение могут составить, наверное, лишь несколько чудотворных святых вещей), а изготавливая копии церковных реликвий.

– Насколько актуальна для музейного сообщества проблема политического влияния со стороны государства?

– В рамках нашей программы «Эрмитаж-2014» мы вместе с голландским архитектурным мыслителем Рэмом Колхасом готовим мастер-план, каким должен быть музей в XXI веке. Один из принципиальных вопросов – как сделать музей независимым от своих клиентов. Клиенты музея – это, во-первых, государство, которое их содержит, но при этом и навязывает свое влияние. Во-вторых, спонсоры и попечители: на Западе их сосуществование с музеями стало уже острейшей проблемой, а в Америке они уже почти задушили музеи, особенно современного искусства. И в-третьих, посетители – им нужны развлечения, примитивность, их требования не всегда совпадают с нашим философским пониманием функции музея: мы должны научить, а не развлечь. То есть мы находимся где-то между церковью и Диснейлендом!

Таким образом, не только государство, но и целый комплекс факторов влияют на музей, и нужно находить компромиссный баланс. Государство должно понимать, что оно не хозяин, а слуга, который должен обеспечить сохранение вещей (общественной собственности) и передачу следующим поколениям, ведь музеи собраны не только для сегодняшней жизни. Получается как в случае с городом-музеем – приходится поступаться своим комфортом, чтобы сохранять наследие, а если это не устраивает, то нужно ехать жить в другое место или в другой город.

Единственный способ научить государство этой философии – сохранение и укрепление автономии музеев. Но, к сожалению, есть довольно много тревожных, знаковых поползновений. Государство в лице различных структур начинает выставлять слишком много мелких условий. Эта мелочная опека особенно проявляется в принятии решений, какие вещи и на каких условиях едут на выставки, как осуществляется их страхование и т.д. Другой вопрос – приобретение музеями вещей. После выхода нового распоряжения Минкульта принятие решений в каждом случае будет тянуться годами, а значит, нельзя будет купить хорошие вещи: за них нужно сразу платить, иначе они уйдут.

– Может ли такая регламентация в какой-то момент перейти в другое качество – некоего идеологического контроля?

– Безусловно. Но нас, честно говоря, беспокоит не столько идеологический контроль, мы это проходили – российская, советская интеллигенция власть обманывала и обманула. Меня больше волнует экономическое давление, опасности, происходящие из простой установки: у вас в музеях все плохо, все крадут, а есть люди, которые сумеют все это сделать экономически работающим. Нам говорят, что есть прекрасные бизнесмены, которые строят музеи, и им нужно отдать экспонаты, тогда они наймут хороших искусствоведов, охрану и эти музеи будут еще и деньги приносить. Мы знаем, что культура может приносить доход, и даже большой, но это не есть ее функция. При создании же частного музея главный коммерческий критерий – получение дохода, а все остальное будет представляться чепухой. В данном случае я не имею в виду частные галереи, которые люди создают на основе своих коллекций и не ради прибыли. У нас есть схема взаимодействия с такими музеями, и мы сотрудничаем с ними, к примеру с «Гаражом» в Москве…

– Что вы подразумеваете, когда говорите (причем в позитивном контексте) об особой политической значимости Эрмитажа?

– Эрмитаж – единственный музей в мире, который сочетает блестящие коллекции, замечательную архитектуру и символическую память о главных событиях в истории Российской Империи. После того как в 1918 году из Петрограда уехало правительство, именно Зимний дворец стал символом, концентрирующим в городе имперскую историческую память. Мы и сейчас остаемся символом российской государственности, более того, Эрмитаж как символ воспитывает российскую государственность. Когда к нам пришел президент Борис Ельцин, мы показывали сохранившихся повсюду двуглавых орлов и обсуждали, какие именно орлы и на каком фоне должны быть на гербе. Каждый политический деятель будет чувствовать себя в Зимнем дворце уютно или неуютно. Все советские лидеры понимали, что им будет неуютно, и старались не приходить сюда. А Путин чувствует себя абсолютно комфортно и прекрасно пользуется этим.

– Дмитрий Медведев еще не проходил этот тест?

– Он петербуржец, а для тех, кто вырос в нашем городе, Зимний дворец привычен. Их не удивишь потом никакими дворцами, в том числе кремлевскими…

На современных орбитах

– Как вам видится вектор развития Эрмитажа, традиционно воспринимающегося как классический консервативный музей, в сторону современного искусства? Появились ли у Рэма Колхаса ожидавшиеся концептуальные идеи на эту тему?

– Во-первых, Эрмитаж всегда был современным музеем. Екатерина II покупала в том числе и произведения современных художников – они поступали прямо из их мастерских. Николай I приобретал для себя работы Каспара Давида Фридриха. Современное искусство французских салонов покупал Александр III, за что ему большое спасибо. Выставки Пикассо – это тоже Эрмитаж, и именно через третий этаж Эрмитажа многие годы происходило знакомство публики с новым искусством.

Во-вторых, не Колхас делает что-то для нас – мы вместе работаем. Если мы сотрудничаем с Колхасом, это не значит, что он будет нас учить. Просто нам нужно больше идей, пусть даже идей сумасшедших, чтобы затем принимать свои решения. Колхас – архитектор с современным чутьем, и он нашу петербургскую архитектуру не любит – ему нравится русский конструктивизм. Колхас анализирует наши эрмитажные выкрутасы, но это не его страсть (а для нас это страсть). И благодаря такому сочетанию он предлагает интересный взгляд со стороны.

У нас есть «Проект 20/21» – мы пытаемся уяснить, как нужно показывать в Эрмитаже современное искусство, чтобы оно не затмевало прошлые века и получался диалог с тем, что у нас есть. Пока не можем ответить на вопрос, какое современное искусство следует показывать в Эрмитаже, а затем, возможно, и приобретать. Понятен один из критериев – оно не должно пахнуть и быть омерзительным. Может быть, нам нужно показывать только плоское искусство – картины и видео, а инсталляции не делать? Понятно, что всех художников ХХ века не купить и, возможно, стоит выбирать тех, кого у нас нет и кто совсем не созвучен Эрмитажу (как немецкие экспрессионисты). Или, напротив, художников, которые как-то продолжают традицию искусства, уже представленного в Эрмитаже. У нас есть три главных картины ХХ века – «Танец» Матисса, «Черный квадрат» Малевича и «Композиция 6» Кандинского. Но следует ли развивать именно эти линии или добавлять что-то другое? Мы спрашиваем советов специалистов и коллег, делаем эксперименты выставками, стремимся без суеты, в рамках безопасных проб проверять разные подходы, и со временем из этого родится Эрмитаж XXI века.

– Эрмитаж – единственный российский музей с масштабной сетью заграничных филиалов. Как вы решаете, где открывать филиалы и какова экономическая схема проектов?

– Есть Эрмитаж, а у него на орбите вращаются спутники-филиалы. Это искусственные спутники – мы можем снимать их с орбиты, можем перемещать на другую орбиту, можем менять их внутреннее содержание. Эту систему полностью контролирует Эрмитаж.

В Лондоне мы недавно поменяли выставочную работу на научную. Посчитали, что получаемые там деньги целесообразнее расходовать на поездки наших коллег для работы в британских музеях. Важно, чтобы сотрудники, которые будут делать экспозиции в Главном штабе, не оставались только в сфере эрмитажных традиций, но знали и мировой музейный опыт. А наш центр «Эрмитаж – Италия» в Ферраре сразу задуман как научный (хотя там будут и выставки). В этот центр приезжают и русские, и итальянские специалисты для научной работы, связанной в первую очередь с итальянскими коллекциями Эрмитажа и в целом с русско-итальянскими культурными отношениями. А в Амстердаме к уже открытому центру мы пристыкуем новые спутники – в июне 2009 года откроется большой комплекс, где вместо пяти залов будет 50.

Главный критерий при принятии решения – чтобы нас по-настоящему хотели видеть. Не только как дань моде или как способ решения туристических проблем города, а исходя из понимания, что присутствие Эрмитажа будет важной частью культурного развития этого места. И, конечно, должно обеспечиваться финансирование проекта. Мы не тратим на филиалы ни одной копейки, хотя при этом почти ничего не зарабатываем (когда делаются выставки, получаем 1 евро от билета). В Амстердаме проект финансирует фонд «Эрмитаж на Амстеле», собирающий благотворительные и государственные деньги, в Ферраре – муниципалитет провинции Феррара, в Лондоне – Общество друзей Эрмитажа.

– Но почему вы сняли с орбиты филиал в Лас-Вегасе, о котором раньше говорили как о самом коммерчески успешном?

– Точнее – мы перемещаем его на другую орбиту. Сейчас идут переговоры – либо это будет музей такого же типа в Сингапуре, либо музей современного искусства в Вильнюсе (создаваемый также совместно с Гуггенхаймом). В Лас-Вегасе не было постоянных экспозиций, мы возили туда выставки, но это очень далеко и дорого, работа требовала много усилий. К тому же за семь лет, прошедших с открытия филиала в Лас-Вегасе, мы сильно изменили город – он стал более культурным, просвещенным, в нем начали проводиться и другие выставки. Можно сказать, мы пришли к «язычникам» с проповедью, которая имела успех, и теперь они будут жить сами…

– В чем специфика вашего очередного российского проекта «Эрмитаж – Выборг»?

– В Выборге есть изумительное здание финского авангарда, где прежде располагались картинная галерея и художественная школа. Затем экспонаты галереи разъехались по музеям Финляндии, а художественная школа и сейчас занимает половину здания. По инициативе властей Ленобласти и Выборга возникла идея вновь создать выставочный центр, где Эрмитаж будет показывать небольшие выставки. Естественно, местным властям (они берут на себя все расходы по реставрации здания) интересно говорить туристам, что у них «есть Эрмитаж». А нас привлекло то, что Выборг, воспрянувший в последнее время, стал городом, где интересно проводить выставки. И может получиться замечательный эксперимент благодаря соседству с художественной школой: ребята смогут учиться рисованию, всегда имея рядом выставку из Эрмитажа. «Эрмитаж – Выборг» – часть нашего проекта «Большой Эрмитаж» и еще один из способов взаимодействия с аудиторией.

– Информация о планах развития эрмитажного фондохранилища в Старой Деревне напоминает уже какие-то градостроительные фантазии, вплоть до создания в спальном районе второй Дворцовой площади…

– Наверное, мы с фондохранилищем совсем обнаглели, но этот проект действительно является новейшим подходом к решению музейных вопросов. Мы решаем знаменитую проблему всех музеев мира, имеющих возможность выставлять лишь 10-15% экспонатов. В нашем комплексе можно будет увидеть практически все, что только интересно глазу. Важно и то, что только в современном фондохранилище могут обеспечиваться абсолютный контроль и охрана. Наконец, на окраине города возникает совершенно новое явление культурной жизни.

Со строительством второй и третьей очередей уже есть определенность (и деньги, и земля), и мы задумались о дальнейшем развитии. Но прежде чем идти во властные коридоры и просить землю (есть рядом местечко, занятое стоянкой эвакуаторов), мы решили предложить студентам Санкт-Петербургского государственного архитектурно-строительного университета пофантазировать: нам хочется, как обычно, предложить какую-то красивую идею.

Искусство бизнеса

– Что является приоритетом для Эрмитажа с точки зрения зарабатывания денег?

– Соотношение государственного и внебюджетного финансирования в последнее время стало, на мой взгляд, оптимальным – соответственно 70 и 30% (еще несколько лет назад было 60 и 40%). Статьи доходов у нас, в принципе, остаются традиционными. Во-первых, мы стабильно зарабатываем деньги, принимая посетителей. Но сейчас мы предлагаем много специальных программ – музей утром, музей вечером, экскурсии с посещением реставрационных мастерских, с концертами в музейных залах и т.д. – и устанавливаем уже не обычную благотворительную цену на билеты, а более серьезную. Во-вторых, делая выставки для показа вне Эрмитажа, мы получаем за них компенсации. И в-третьих, спонсорские взносы на разные программы, в том числе на оборудование здания Главного штаба (см. «Новый Эрмитаж», «Эксперт С-З» №24 от 16 июня 2008 года).

– Продолжатся ли совместные акции с крупными компаниями, в которых будет задействован бренд Эрмитажа, подобно размещению репродукций картин на банках с Coca-Colа?

– Продолжаем сотрудничество с Coca-Cola. Сейчас у нас большой проект с компанией Heineken, которая финансирует ряд эрмитажных фестивалей. Масштабной имиджевой акцией стало появление на рекламных щитах в 40 городах репродукций картин из Эрмитажа с маленькими подписями участвующих в проекте фирм. Следующим шагом станет размещение «картин» на строительных лесах – такого в мире не делается! Для нас важно, чтобы как можно больше человеческих глаз видело картины…

– Как развиваются проекты с участием известных олигархов?

– Слово «олигарх» я не употребляю. Это новообразование от слова «олигархия», то есть «правление малых», а эти люди уже давно ничем не правят… Членом нашего попечительского совета по-прежнему является Владимир Потанин – от него мы регулярно получаем гранты, распределяемые по конкурсу, различные взносы, деловые советы и т.д. С Олегом Дерипаской обсуждаем крупный проект – речь идет о финансировании «Базовым элементом» показа в 2009 году эрмитажной выставки на пространстве от Сибири до Хабаровска (а затем она двинется в Шанхай).

– Турбизнес упрекает музеи в том, что они и сами не хотят зарабатывать, и снижают общую туристическую привлекательность Петербурга высокими ценами на билеты, ограничением пропускной способности...

– Факторы, снижающие туристическую привлекательность города, совсем другие, и прежде всего это неправильная организация турбизнеса. Он абсолютно некреативен, не желает создавать продукты, привлекающие в город людей, и, пытаясь паразитировать на существующих музеях, стонет, что с него берут много денег. Турбизнес – единственный бизнес в нашем городе, который не является меценатом, помощником и спонсором музеев. Наш турбизнес не демонстрирует желания создавать что-то цивилизованное в своей работе. К примеру, во всем мире автобусы подъезжают к музеям, высаживают группы и затем точно в срок возвращаются, и наше расписание позволяет точно соблюдать график. Но турфирмы предпочитают устраивать несанкционированную стоянку на Дворцовой площади. Гиды некоторых турфирм приводят по оплаченному групповому билету вместо 50 по 70-80 человек.

Мы ведем с турбизнесом переговоры, делаем им много поблажек, но при этом постоянно подвергаемся каким-то атакам. Да, турбизнес приносит нам деньги, но они не сбалансированы со всеми проблемами, которые возникают. Музей не резиновый и может вместить столько людей, сколько может вместить. При этом мы гордимся, что у нас из 2,5 млн посетителей в год 2 млн – наши соотечественники. И если турбизнес хочет больше зарабатывать, то нужно эффективнее работать и что-то придумывать, в том числе вместе с музеями. Мы экономику города-музея хорошо понимаем, но при этом дурить себя не позволим.

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №38 (386) 29 сентября 2008
    Банковская система
    Содержание:
    Локальная заморозка

    Последствия кризиса банковской ликвидности начинают сказываться на многих отраслях экономики Северо-Запада. Да и сам кризис вполне может повториться, поскольку вливания властей в банковский сектор краткосрочны

    Реклама