Недемократическая человечность

Культура
Москва, 13.10.2008
«Эксперт Северо-Запад» №40 (388)
Каждый находит в музыке Чайковского частичку собственных чувств, увлечений, тайн. Это не демократизм, но недемократическая человечность

Он был русским националистом и писал самую европейскую музыку России. Обстоятельства его жизни и смерти загадочны. В России до сих пор не издавалось полной объективной биографии композитора из-за его нетрадиционной сексуальной ориентации, о чем до недавнего времени говорить было не принято. Мы побеседовали с биографом Петра Чайковского Александром Познанским, чей труд Tchaikovsky. The Quest for the Inner Man вышел в 1991 году в Америке, а сейчас выйдет в России в издательстве «Вита Нова» под заглавием «Чайковский. В поисках внутреннего я».

Суд чести правоведов

– Вы написали биографию Чайковского на английском языке в 1991 году. Теперь ее новый вариант выходит по-русски?

– Да. Начал я писать эту книжку еще в 1980-е годы, то есть делал то, что по-английски называется research. Конкретным поводом стала дискуссия на Западе по поводу смерти Чайковского. Приехала в Америку одна дама, Александра Орлова, и опубликовала свою версию смерти Петра Ильича Чайковского. По ее данным, Чайковский покончил с собой, будучи приговорен к смерти судом чести своих однокашников по Училищу правоведения, дабы не выявились факты гомосексуальных пристрастий композитора. Я не профессиональный музыковед, я – историк. И как только я ознакомился с этой версией, сразу понял, что это бред. Этого просто не могло быть. Сначала решил исследовать обстоятельства его гибели. Выяснил то, что и без того было, впрочем, известно: никаких сенсаций, связанных с гомосексуальными увлечениями Чайковского и самоубийством на этой почве, – прозаическая смерть от холеры. Ничего более. Я опубликовал это свое исследование в американском музыковедческом журнале XIX century music в 1988 году.

Это дало мне повод более подробно заняться биографией композитора, которого очень люблю. Для начала проштудировал трехтомную биографию Петра Ильича Чайковского, написанную его братом Модестом Ильичом в начале века. Она выходила маленькими такими выпусками, Модест Ильич еще в конце XIX века начал ее писать. На Западе подобный трехтомный труд выпустил Браун. Но Браун как раз поддержал Орлову, и эта ее теория о том, что Чайковского заставили покончить с собой, чтобы скрыть его гомосексуальную связь с неким юношей, пошла гулять по страницам разных энциклопедий, справочников, в основном англоязычных.

Жена

– Вас просто заинтересовал неправильно проинтерпретированный факт, на основе которого делаются далеко идущие выводы?

– Меня возмутило плохое знание русской истории. Только плохим знанием русской истории объясняется то, что могут поверить в такие небылицы, как суд чести правоведов. А потом я заинтересовался самим Чайковским. Главным стержнем аргументации Орловой, да и моей контраргументации был вопрос о гомосексуальности композитора. Орлова и ее сторонники создали образ Чайковского, мучающегося, отчаявшегося, не знающего, куда себя деть от стыда, человека, для которого естественнее всего было рано или поздно покончить с собой.  Это очень старая версия. Я еще в советское время слышал ее. Там было много вариантов. Был такой вариант, что Петру Ильичу брат Модест дал яд, было и такое предположение, что Александр III, узнав о связи Петра Ильича с кем-то из великих князей, поставил музыканта перед выбором – или Сибирь, или самоубийство.

– А ваша мысль такова: хоть Чайковский и был, по словам Набокова, леворук в сексуальном отношении, это его ни капельки не мучало, он от этого ни чуточки не страдал.

– Да. Мне было важно посмотреть, насколько важна гомосексуальность для Чайковского в творческом смысле. Я начал изучать его биографию с ранних времен: ижевско-воткинское детство, Училище правоведения, петербургская консерватория. Естественно, были драматические отношения Чайковского с друзьями, женщинами. Была скороспелая женитьба на Антонине Милюковой. Он поторопился, повел себя жалостливо и безответственно. Немножко по-женски себя повел, хотя образцом для себя выбрал вполне мужское поведение.

Он тогда начал писать оперу «Евгений Онегин». Потому и увидел в письме своей бывшей консерваторской ученицы письмо Татьяны к Онегину, не захотел себя вести, как герой Пушкина, решил ответить на ее чувства. Дал согласие на брак. Правда, оговорил, что жить они будут, как брат и сестра. Милюкова с радостью согласилась, не подозревая, в какой омут братско-сестринских отношений ныряет. Вот Милюкова – действительно трагическая женщина, оказавшаяся в отчаянном положении: на всю жизнь она связалась с любимым человеком, который не мог ее любить. О ней, кстати говоря, в 1993 году вышла замечательная книга Валерия Соколова «Антонина Чайковская: история забытой жизни» на русском языке.

Соколов поднял все архивные материалы, связанные с этой несчастной женщиной. Чайковский, конечно, разрушил ее жизнь своим необдуманным поступком. Они никогда не развелись. И не могли развестись. До Февральской революции развестись в России было не так просто. Требовалось согласие Синода. Нужно было пуд соли съесть, чтобы развестись, или совершить революцию. Чайковский и Милюкова обращались в Синод, но все это было безрезультатно. Антонина Ивановна рано обнаружила признаки психического расстройства. У нее оказалась хроническая паранойя. Она обратилась к отцу Иоанну Кронштадтскому за помощью. Но он ее не принял. В конце жизни Чайковский стал давать ей какую-то пенсию, чтобы она могла себя содержать. И в завещании он оставил деньги, на которые Модест содержал ее в лечебнице для умалишенных. Она умерла в лечебнице на Удельной в 1917 году.

Подруга

– О добром гении Петра Чайковского, Надежде фон Мекк, вы пишете?

– Естественно, я поднимаю все пласты, связанные с биографией Чайковского, как же без фон Мекк? Они почти одновременно появились в его жизни – и фон Мекк, и Антонина Милюкова. Надежда Филаретовна, у которой только что умер муж, очень богатый человек, из прибалтийских немцев, заказала Чайковскому несколько произведений для фортепьяно. Чайковский выполнил этот заказ. А когда начался кризис у Антонины Ивановны, почувствовал, что может попросить у Надежды Филаретовны какую-то субсидию. Она согласилась. Фон Мекк была под впечатлением от последнего европейского мецената, короля Баварии Людвига II. В семье у нее был культ Вагнера, которого поддерживал Людвиг Баварский. Она хотела построить свои отношения с Петром Ильичом по той же схеме, по какой строились взаимоотношения Людвига и Вагнера.

Они договорились общаться только письменно и никогда не встречаться. Естественно, он видел фон Мекк на концертах со всей ее семьей. У нее была огромная семья, одиннадцать детей. Это те, что остались живы, многие умирали в младенчестве. В общем, никогда Чайковский и фон Мекк не встречались друг с другом. Была одна случайная встреча, когда он гостил у нее в имении, а Надежда Филаретовна жила неподалеку. Они проехали мимо друг друга в колясках. В общем, мало примеров такого меценатства я нахожу в истории. Когда полная физическая, материальная отдаленность, подчеркнутая, тщательно соблюдаемая, соединялась бы с таким мощным, таким проникновенным духовным общением и таким отчаянным бескорыстием дарителя, мецената.

В письмах к фон Мекк Чайковский открывался так, как ни перед кем не открывался. Во многом о его вкусах и пристрастиях, мыслях, убеждениях мы знаем благодаря его письмам к своей подруге. Брат Модест был его конфидентом, и в письмах к нему Чайковский мог описывать всякие встречи в Париже с юношами легкого поведения. С фон Мекк он переписывался совсем о другом. С ней он беседовал на самые высокие темы.

– По Фрейду, фон Мекк была сверх-Я Чайковского, а Модест – Оно?

– Разумеется, такие отношения долго продолжаться не могли. В конце концов фон Мекк и Чайковский поссорились. Почему, так никто и не знает. Инициатором разрыва была фон Мекк. В 1891 году она написала Чайковскому письмо, что вынуждена прекратить с ним всякие отношения. Он был страшно обижен, ранен. У меня есть предположения, почему фон Мекк прекратила отношения с Чайковским. Дело в том, что она очень болела, едва владела левой рукой. У нее был туберкулез в последней стадии. Она понимала, что дни ее сочтены, и не хотела быть Чайковскому обузой.

Тем более что в 1891 году Чайковский был на гребне славы и совершенно не нуждался в ее помощи. Вот она и ушла таким образом, не желая, чтобы тот, кому она помогала, ее жалел, пытался ей помочь. Чайковский в это время уже заслужил пенсию от императора Александра III, уже получал немалые деньги от исполнения своих произведений. Мог жить, не нуждаясь в финансовом вспомоществовании. Он переживал не из-за денег, ему не хватало духовного общения. Не с кем стало поговорить про умное и интересное, а это не менее важно, чем сексуальные удовольствия, правда?

Ему нужен был собеседник, и он не мог заполнить образовавшийся вакуум. Он пытался его заполнить своим племянником Владимиром Давыдовым, Бобом, который стал самой сильной страстью его жизни. Ему он посвятил Шестую патетическую. Но Боб был веселый, легкомысленный молодой человек. Чайковский написал ему несколько писем по поводу своей симфонии, но вряд ли Боб понимал значение того, что ему было посвящено.

Шестая патетическая

– Музыка Чайковского безысходно трагическая, какое-то в ней вопрошание к Богу: почему я не такой, как все?

– Ведь в жизни каждого человека есть и трагизм, и драма, совершенно не обязательно эти трагизм и драма будут связаны с теми или иными сексуальными особенностями. И любой человек в какие-то мгновения своей жизни с ужасом или с гордостью чувствует, что он не такой, как все. Совершенно не обязательно это чувство связано с сексуальной ориентацией. В пейзажах Левитана, в рассказах Чехова, в философских статьях Владимира Соловьева, современников Чайковского, тоже есть и трагизм, но ни Левитан, ни Чехов и близко даже не обладали сексуальными вкусами Чайковского. Музыка более эмоциональна, более насыщенна, поэтому трагизм в ней более откровенен. Там, где у Левитана печаль, у Чайковского – отчаяние.

Чего стоит Шестая патетическая симфония, которую он создал перед смертью! Такое вот получилось совпадение, которое и позволило говорить о том, что Чайковский готовился к смерти и прощался с миром в этой симфонии. Но большой художник всегда готовится к смерти и в любой момент готов попрощаться с миром. Симфонию исполнили один раз при жизни композитора, а потом – 6 ноября 1893 года, уже после его смерти. И люди услышали в этой симфонии реквием, прощание. Это и подтолкнуло общественное воображение к версии самоубийства. Нам трудно представить себе человека, ежеминутно готового к смерти. Легче представить самоубийцу, который, перед тем как уйти навсегда, пишет такую вот длиннющую предсмертную музыкальную записку. Так уж получилось, что Шестая патетическая стала музыкальным завещанием Чайковского.

– Одним словом вы могли бы сказать о Чайковском, что было в нем самое важное?

– Гений чувства. Он удивительно мог передавать в музыке чувства каждого человека. Каждый человек, слушая Чайковского, может сопереживать. Вы не можете так сопереживать музыке Брамса. А Чайковский доступен большому количеству людей, если вообще не всем. «Лебединое озеро» кто бы ни услышал, будет тронут. При всей глубине и философичности Шестой патетической она ведь тоже обращена ко всем людям без изъятия. Чайковский был консерватор, и он оскорбился бы, если бы кто-то углядел в нем демократизм. Назовем это человечностью. Каждый находит в нем частичку собственных чувств, увлечений, тайн. Это не демократизм, но недемократическая человечность.  

Новости партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №40 (388) 13 октября 2008
    Бизнес и власть
    Содержание:
    Реклама