Диагноз

«Публика прекрасно понимает, где туфта, где ерунда, а где все правильно», – считает создатель театра DEREVO Антон Адасинский

С этого началась европейская цивилизация. С нагого тела в греческих палестрах. Нет, не с первобытной невинности, мол, ничего особенного в голом теле нет, а с понимания того, что есть особое и особенное. Тем не менее в палестрах мы будем голыми заниматься гимнастикой, и пусть окружающие нас варвары смотрят с неприязнью и брезгливостью, какие дикари эти греки. У Антона Адасинского и его театра DEREVO достойная традиция. В середине ноября Адасинский при поддержке арт-центра «Берег» представит новый спектакль DiaGnose.

Ожидание

– Поговорим о вашем новом спектакле. Он новый для российского зрителя или вообще новый?

– Все первые десять спектаклей считаются премьерами. Это всего лишь шестой спектакль. Два раза в Праге. Один раз в Дрездене. Два раза в Лейпциге. Сейчас будем играть здесь. Спектакль переделывается каждый раз. Он еще растет.

Называется он DiaGnose. В нем четверо участников. Я, Елена Яровая, Максим Диденко и Татьяна Лузай. Мы зовем ее существом, потому что она – специальный человек. Это девушка, которая владеет очень многими техниками танца. Она же еще и педагог по некоторым лечебным техникам движения. Она почему-то еще и поет, она – замечательная актриса и вообще для всех нас очень большой подарок.

– Почему DiaGnose?

– На Тайване в Тайбее то ли я палец подвернул, то ли вывихнул. В общем, раздулся на ноге палец. Поскольку я ноги берегу, бросился в больницу. В местную поликлинику. Такая картинка: на полу какие-то люди, то ли раненые, то ли уходящие, то ли приходящие, бинты, хирурги бегают, грязь, вонища. Мне твердят, что нужна прививка, втыкают что-то в руку. С пальцем на ноге все в порядке, а месяцев через шесть я по традиции делаю магнитный скан тела и анализ крови. Врачи обязательно что-то находят. И здесь нашли. Такое нашли, что позвали на консилиум, усадили за стол и сообщили, что осталось мне два с половиной года, потому что в тайбейской поликлинике занесли мне в кровь некую болезнь страшную, инфекционную, сильно все внутри порушили. Я был очень злой. Ну что это такое, в самом деле, – знать, что тебе отпущено всего два с половиной года?

Ложись лечиться на полгода. Терапия ужасная: по два укола в день, гора таблеток. Я говорю: «Не могу ложиться. Мне выступать нужно. Тем более у вас шансов сорок на шестьдесят. А если мне так мало осталось, так хоть потанцую напоследок». Они говорят: «Хорошо. Если у тебя сейчас гастрольная поездка, то за все, что случится с тобой во время и после этой поездки, ты сам отвечаешь». Я поехал с мешком лекарств выступать в Эдинбург. То есть танцевал, а потом принимал лекарства. И у меня поехало все.

Такие странные видения у меня начались, удивительные. Такие были сны, такие образы, причем средь бела дня. Я уже не мог машину водить, поскольку не понимал, на каком свете нахожусь, а выступать – выступал. И вот шесть месяцев этого лечения, энергия спектакля, напряжение тела, мозгов – вся эта смесь была мной записана, зарисована, сыграна на гитаре, ноты подбирал адекватные. И когда врачи сообщили, что я оказался в числе сорока процентов победителей, а не шестидесяти – проигравших, то я был, естественно, очень счастлив: времени мне отпустили чуть побольше. И вдруг подумал, что хорошо бы отчитаться перед судьбой по этому поводу. И вот тогда получился спектакль DiaGnose. Он очень веселый, потому что это отчет об этих шести безумных месяцах лечения и выступлений.

– То есть о тех шести месяцах, когда вы ожидали смерти?

– Да. О том времени, когда я знал дату своей смерти. Довольно любопытное ощущение, конечно.

Сказка

– Ваш DiaGnose – фиксация на сцене образов, которые вы увидели тогда в Эдинбурге? Для чего это – такая фиксация видений?

– Для всех тех, кто ходит в театр, чтобы увидеть вещи, которые напрямую к этому миру не относятся. Нет, люди приходят в театр за сказками, а эти видения и есть сказки. Я знаю, для чего люди ходят в театр – увидеть другое, а не то, что они каждый день видят на кухне. Нет, по телевизору тоже показывают сказки, но это не настоящие сказки. Это нечестно. А здесь я показываю настоящие видения. Без обмана.

– То есть сказки – это совсем другое?

– Да. Именно. Совсем, совсем другое.

– Но если это совсем, совсем другое и не имеет никакого отношения к реальной жизни, то как же люди, живущие в этой реальной жизни, поймут, о чем это? Что им показывают?

– Люди все прекрасно понимают, секут, чуют. Видят насквозь. Прикидываться, мол, публика – дура и мы поэтому ей попсу показываем, неправильно. Публика прекрасно понимает, где туфта, где ерунда, а где все правильно.

– А где критерий туфты и того, что правильно?

– Будущее. Мы очень скоро увидим, чем мы кормили тех, кому сейчас семь, восемь, девять, десять лет. Очень скоро на своей шкуре почувствуем. Будет нам ответ. И вам будет ответ на ваш вопрос о критерии. Потому что они это впитывают бессознательно, беззащитно. И это не будет поколение хиппи 1960-х – 1970-х годов, это я вам гарантирую. Это будет совсем другая человеческая субстанция.