Время и люди

Книга держится интонацией. Российский философ Константин Леонтьев называл это веянием и отделял от стиля

Откуда эта любовь к родословным у современных людей? Когда-то Осип Мандельштам писал: «У разночинца нет родословной. Перечислите все книги, им прочитанные, это и будет его родословная». Получается, что книги интереснее людей, загадочнее, плодотворнее. А потом все изменилось. Будто все сделались аристократами и стали «гордиться славою своих предков». Люди стали куда интереснее, куда таинственнее книг.

Заметность и незаметность

Так оно и бывает всякий раз в пору социальных катаклизмов. Все становятся королями, у каждого своя династия, свои предки, которыми можно гордиться. Они выстояли под ревущим ливнем истории.

К автору мемуарной книжки «Парень с Сивцева Вражка» Алексею Симонову это относится в полной мере. Кому же еще и интересоваться своей родословной, как не сыну классика советской литературы Константина Симонова и его второй жены Евгении Ласкиной, без которой русская литература второй половины ХХ века была бы другой литературой... Ласкина, заведующая отделом поэзии журнала «Москва», сделала для поэзии и литературы больше, чем иной пиит и прозаик.

Без нее в этом журнале не был бы напечатан роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». В «Булгаковской энциклопедии» не то что статьи нет про Евгению Ласкину – упоминания не сыщешь. Не заметили. Это один из контрапунктов книги Алексея Симонова – заметность и незаметность. Незаметные люди оказываются не менее, а может быть и более, интересными и значительными, чем прославленные.

По этой книге легко понять, чем отличались 1960-е от 1990-х. Воздух оттепели 60-х – реабилитация. Воздух 90-х – разоблачение. Алексей Симонов не пишет о плохих людях. Подонки появляются на периферии его книги, вроде главреда журнала «Москва», уволившего Евгению Ласкину за полгода до пенсии «за грубые идейные ошибки, политическую неразборчивость», то есть за верную службу хорошим писателям и хорошей литературе.

Подонки скучны Симонову. Ему интересны хорошие люди. Они и в самом деле интересны. Какие бы беды, несчастья ни сваливались на них, они прежде всего интересны. И сильны. Горький как-то обмолвился насчет «не унижать человека жалостью». Как всякое категорическое утверждение, это не слишком верно, но краешек остроугольной истины из него торчит.

Семья-остров

Хорошая книга держится интонацией. Российский философ Константин Леонтьев называл это веянием и отделял от стиля. Интонация Алексея Симонова естественна для семейных повествований. Она – уютна, доверительна. Симонов не набивается в друзья к читателю – он рассказывает то, что можно рассказать другу, не стесняясь сентиментальности и чуть ироничного пафоса.

Интимность этой интонации входит в живое противоречие с историями, которые он рассказывает в своей книге. Деда по материнской линии трижды ссылали, сестру матери шесть лет держали в лагерях, дед по отцовской линии генерал-майор Симонов исчез во время гражданской войны – какая уж тут уютность интонации! Да и сама ситуация неполной семьи, когда отец уходит к другой женщине, в общем, не предполагает уютное семейное повествование. Но создается тот необходимый оксюморон, тот скрип тормозов на крутом повороте от счастья к несчастью и обратно, на котором и держится вся настоящая литература.

В собрании семейных историй есть одна ведущая тема, которую можно сформулировать так: то, что помогает человеку выстоять против наваливающейся на него истории, называется семьей. Семья – не ячейка государства, как полагал Карл Маркс, но островок человечности. Если это, конечно, настоящая семья, сцепленная любовью. «Есть такое понятие – „тыл“. Если даже не пользоваться военными ассоциациями, то это нечто, всегда стоящее за твоими плечами, питающее твою храбрость, служащее местом отдыха, переформирования ресурсов, место, откуда ты уходишь, куда бы ни уходил, место, куда ты возвращаешься или мечтаешь вернуться, где бы ни был», – формулирует Алексей Симонов.

Не раз и не два в своей книге Симонов повторяет полюбившуюся ему мысль о том, что «интеллигент – это человек, в котором гуманизм, терпимость шире, чем собственные убеждения». В сущности, это формула 1960-х годов, откуда писатель родом. Из того же времени и «Парень с Сивцева Вражка». Отсюда налет благородной мужественной старомодности, каковая наряду с незаемной доверительной интонацией придает книге такое обаяние.

Отец

Алексей Симонов снял фильм об отце и написал о нем воспоминания. Но здесь, в этой книге, дан самый интересный портрет поэта, написавшего «Жди меня…», «В домотканом деревянном городке…», да много чего написавшего, что останется в русской поэзии. Он тем более интересен, что дан окольно – через описание его окружения, близких, семьи или даже семей.

При этом он не возвышается над другими героями книги, известными или неизвестными, он один из них – со своими ошибками, ранами, потерями, травмами, страстями. Благородство и точность, с которыми Алексей Симонов пишет о том, что значила для его отца кинозвезда 1930-х годов Валентина Серова, к которой Константин Симонов ушел от Евгении Ласкиной, тогда – студентки Литинститута, удивительны.

«В середине 1940 года отца постигает солнечный удар – нечто, не поддающееся ни контролю, ни описанию: он влюбляется в Валентину Васильевну Серову и… становится поэтом. Его смело, завертело, залепило глаза и уши, он теряет ориентиры в этой пурге чувств – он впервые не может провести грани между хорошо и плохо… Здесь был еще мотив освобождения, давно чаемой внутренней раскрепощенности, словно с тебя какую-то подспудную тяжесть сняли, и чувство свободы такое – хоть в любовь, хоть в омут».