Контрапункт

Культура
Москва, 08.02.2010
«Эксперт Северо-Запад» №5 (451)
Эдуард Кочергин знает все, что должно было случиться с чеховскими героями, надеявшимися увидеть небо в алмазах

Самое интересное рождается на стыке. На стыке искусств, жанров, биографий. Здесь может случиться и неудача, уж слишком разными будут столкнувшиеся жанры и судьбы. Но что-то влечет поэтов «рифмовать гараж с геранью», а писателей – «сопрягать далековатые идеи». Что-то влечет к тому, что называется контрапунктом.

Скелет в искусстве

Можно ли проиллюстрировать пьесы сценографическими этюдами? Будет ли восприниматься книга пьес, где вместо картинок – рисунки художника-сценографа, обстановка, в которой должен разворачиваться спектакль? Никто до сих пор на это не решался. Издавались альбомы художников-сценографов, но текст пьесы и сценография соединялись только на сцене, не в книге.

Это объяснимо. Сценография – скелет спектакля. Скелет этот обрастает плотью действия, звучащим текстом. Однако искусство – та область, где даже скелеты красивы. Подстрочник стихов – осмысленно красив. «Скрежет железных сапог слышен в цветении вишен», разумеется, хуже, чем Ein Knirschen von eisernen Schuhn ist im Kirschbaum, но ненамного. Вот и хорошая сценография ненамного хуже самого спектакля. Она ведь тоже интерпретирует пьесу, как перевод интерпретирует стихотворение. Особенно если это сценография замечательного питерского художника Эдуарда Кочергина к великим пьесам Антона Чехова.

Дом, проросший деревьями

Вы правильно догадались: в Петербурге издали сборник пьес Чехова, проиллюстрированный сценографией Кочергина. В день рождения знаменитого русского драматурга в Доме актера на Невском открылась выставка чеховских работ художника. На открытии выступали артисты Валерий Ивченко, Иван Краско, Тамара Абросимова, Наталья Акимова, участвовавшие в чеховских спектаклях, оформленных Кочергиным.

Спектакль – самое живое из всех произведений искусства. Потому-то он и умирает. Потому-то воспоминания о прежних спектаклях оказались в тон дню рождения Чехова и кочергинской сценографии. Ведь главная пьеса Чехова «Вишневый сад» – о том же самом, о необратимости времени. Вишни цветут три-четыре дня, не больше, потом облетают. Вместо белых цветов – черные сучья. Уже в название Чехов вколотил тему пьесы – обреченность дворянской культуры в России.

Три дня красоты, а потом – топором под корень. Каким образом спасти эту культуру – совершенно непонятно, потому что она и сама не особенно хочет спастись. Вообще-то, это тема всех пьес Чехова, умершего в 1904 году, накануне первой революции, обернувшейся полномасштабными социальными изменениями. А Эдуард Кочергин живет после этих социальных изменений. Он знает все, что могло или даже должно было случиться с чеховскими героями, надеявшимися увидеть небо в алмазах и мечтавшими как следует, до полного физического изнеможения поработать на кирпичном заводе.

Это свое знание художник воплотил в сценографии. Если посмотреть все его чеховские работы, начиная с самой первой – пьесы Леонида Малюгина «Насмешливое мое счастье», монтажа из чеховских писем, поставленного в 1968 году в Театре им. Комиссаржевской, и заканчивая неосуществленной постановкой «Чайки» 2008 года, то станет понятен повторяющийся образ. Деревянный дом, в который вторгается мир. Дом, проросший деревьями. Дом, одна из стен которого проломлена, так что в проломе видна черная пустота. Дом, в полу которого круглый пруд.

Первый спектакль

Больше всего вспоминали о спектакле «Насмешливое мое счастье». Это справедливо, потому что забывать его не стоит. Смонтировал чеховские письма ленинградский драматург Леонид Малюгин, поставил спектакль Кама Гинкас.

Это вообще был первый спектакль Гинкаса. В нем Станислав Ландграф играл Чехова. Играл не совесть нашей культуры, а автора писем – человека, который мог сказать или написать самые разные слова. В этой истории были провинциальные детство и отрочество в Таганроге, но смерти в Германии – «подыхать еду… испугалась, шельма» – и прочего «их штербе» с шампанским не было. Были молодость и мягкость.

Тут важны биографии режиссера и художника-постановщика. Кама Гинкас во время войны оказался в вильнюсском гетто и чудом выжил. У Эдуарда Кочергина в 1937 году арестовали отца и мать, сам он до 1946-го скитался по детприемникам и бродяжничал. (Обо всем этом художник написал в своих современных книжках «Ангелова кукла» и «Крещенные „Крестами“».)

Вот он, контрапункт посильнее сценографических этюдов в сборнике пьес. Те, кто в детстве смог выжить в условиях террора, ставят пьесу о человеке, писавшем про взрослых людей, обреченных на гибель в своих поместьях. Как Гинкас и Кочергин смотрели на героев чеховских пьес? Наверняка с сочувствием, жалостью, недоумением. Да и сам Чехов так же смотрел на своих интеллигентных героев. У него была все та же разночинская жизнестойкость. Безостановочная, жестокая работа и такой же безостановочный, жесткий подъем от юмориста, пописывающего рассказики в журнальчиках-однодневках, до писателя мирового класса, драматурга, обновившего язык и мир театра. Такой человек и драматург куда как понятен и близок человеку и художнику, проведшему детство в детприемниках и на улицах городов послевоенного Советского Союза. 

Что и делается очевидным, когда листаешь сборник пьес Чехова, проиллюстрированный сценографическими этюдами Кочергина. Здесь снова контрапункт, столкновение, потому что книга издана богато, на мелованной бумаге, в золоченом переплете. Издана так, как издавали книги в начале ХХ века, а внутри – тексты пьес перемежаются напряженными, трагическими, порой почти сюрреалистическими рисунками того, кто в условиях последовавших потрясений выжил.      

«Пьесы Чехова в сценографии Эдуарда Кочергина». Открытие выставки и презентация книги. Центральный дом актера

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №5 (451) 8 февраля 2010
    Школа
    Содержание:
    Вечный эксперимент

    Средняя школа давно живет в режиме постоянного реформирования, и новые инициативы не вызывают ажиотажа

    Реклама