Дед и внучка

Цвет того времени не терпит пестроты. Цвет того времени – черно-белый. Цвет трагедии и терпения

Ораниенбаумский плацдарм, в народе называемый Ораниенбаумским пятачком, протяжением 65 км, 25 км в глубину от Керново до Петергофа, удерживался советскими войсками с сентября 1941 года по январь 1944-го. Сюда в сентябре 1941-го попал художник Николай Яссиевич. Здесь он и воевал до тяжелой контузии в 1943 году.

Почта и живопись

На войне Яссиевич не рисовал по понятной причине. Старший лейтенант морской пехоты воевал. Писал письма жене и двум своим детям, сыну и дочери. Он родился в 1902 году и с обдуманной ясностью выбрал две войны: в ранней юности – Гражданскую, в зрелости – Отечественную. Нарисовала Отечественную по его письмам и маленьким фронтовым фотографиям внучка Татьяна Яссиевич.

Его сын и дочь художниками не стали. Антисценарий – так это, кажется, в психологии называется. Дочка – физик. Сын – изобретатель. А внучка – художница. Живет в Голландии, рисует городские пейзажи, вокзалы, рынки, супермаркеты – вторую природу, созданную человеком, сделавшуюся не грозной, а трогательной, обжитой, надышанной. Татьяна Яссиевич создала вместе с американским режиссером Джимом Букбиндером анимационный фильм «Колобок в метро», удостоенный нескольких международных премий.

Ей пришла в голову счастливая мысль: а если нарисовать то, что увидел дед? То, о чем писал в скупых, просмотренных военной цензурой письмах? То, что с трудом можно увидеть на сохранившихся маленьких фотографиях тех лет? А что, если выставить эти свои картины, а в центре зала вывесить увеличенные копии писем? Микроистория – так это называется. История семьи, вплавленная в историю страны.

И добавить этюды деда. Их немного, довоенных вообще почти не осталось. По дому, где жила семья ее деда в Ленинграде, ухнула бомба. От дома осталась одна стена, а на стене один портрет – профессора Академии художеств, в которой учился Николай Яссиевич. Портрет этот, потемневший, раненный войной, хранится у дочери художника. Этюды деда и картины внучки, письма деда с Ораниенбаумского пятачка, собранные в одном помещении StArtGallery на улице Ломоносова в Санкт-Петербурге, производят странное, двойственное впечатление.

До и после

Становится понятно, что Николай Яссиевич и не смог бы зарисовать то, что увидел и пережил: его не так учили. Он был учеником Исаака Бродского, известного русского, а позднее советского живописца. Сам Бродский учился у Репина и остался соединен со своим учителем в издевательской строчке Маяковского о неудавшемся диктаторе революционной России Керенском: «Пришит в историю, пронумерован и скреплен, и его рисуют и Бродский, и Репин».

Не то чтобы Бродский был плохим художником, но в то, чему он учил, не укладывался жуткий опыт ХХ века. Даже бесхитростные фотографии лучше фиксировали этот опыт, чем сглаженная квазиреалистическая живопись. Эта живопись годилась для парадных портретов, не имеющих отношения к действительности, какими бы жизнеподобными они ни казались. Яссиевич написал немало этих жизнеподобных парадных портретов.

В 1937 году он рисовал Кирова, убитого в 1934-м. Одна его картина – «Киров, останавливающий междоусобную войну между осетинами и ингушами» – хранится в Петербурге в запасниках бывшего Музея революции, ныне Музея политической истории. Не то чтобы это было какой-то оппозиционностью, но некой, скажем так, альтернативностью. Полубог Сталин, живший в Кремле и появлявшийся только изредка в окружении внушительной охраны, вел себя не так, как Мироныч, запросто ходивший по улицам.

Демократией тут и не пахло, но здоровым популизмом – почему бы и нет? По сей день в Питере ходят легенды про то, как не узнанный никем Киров встал в очередь за сахаром и в ответ на рык продавца: «Пакетов нет!» вежливо поинтересовался: «А куда ж ты мне сахар насыплешь?» – «В кепку!» – нашел выход продавец. Киров положил кепку на прилавок. Продавец под дружный хохот присутствующих насыпал в кепку сахара. Киров с сахарной кепкой прошел к директору магазина. После чего пакеты появились.

Живописец, выбирающий в качестве модели такого партийного деятеля 1930-х годов, искал нечто хоть сколько-то человеческое в тогдашней властной вертикали. Хоть какую-то горизонталь к ней прибавлял. Яссиевич был скован дисциплиной партии, за которую воевал в Гражданскую. Дисциплина эта обосновывалась близостью войны. Военный лагерь так военный лагерь. Какие там художнические живописные эксперименты, когда страна готовится к войне? Война требует простоты и ясности без нюансов. Нюансы – на после победы…

Поэтому, когда началась война, художник Николай Яссиевич нарисовал плакат «Раздавим фашистскую гадину!» (черный танк на красном фоне давит черно-белого монстра в каске) и пошел на фронт, в народное ополчение, отказавшись от брони. Каково же было его удивление, когда он увидел, что пушки им выдают из Артиллерийского музея! И удивление это не покидало его все дни войны. Оказалось, что подготовились к ней из рук вон плохо.

Яссиевич повоевал и в ополчении, и в морской пехоте. Он сидел в болотах на Ораниенбаумском пятачке. Между ним и немцами была нейтральная полоса. За три года он уже выучился узнавать «своих» немцев в лицо. Один раз на нейтральную полосу зашел лось. Голодно было и с той и с этой стороны, загнать лося пытались и на ту и на эту сторону. Загнали к нам. Съели. Потом маялись животами от слишком сытной пищи. Один раз приняли медведя за немца. Зверь зашевелился в кустах – швырнули гранатой, граната взорвалась, невредимый медведь ворча удалился.

Про все это Яссиевич в письмах не писал. Рассказал потом, после войны. Не писал и про то, как побывал в блокированном Ленинграде. На плацдарме случались и увольнительные… в город. Ходил паром, забирал раненых, привозил продовольствие и боеприпасы… из Ленинграда. Яссиевич видел худых 15-летних девочек, втаскивающих на паром перебинтованных мужчин и вытаскивающих с парома тяжеленные ящики. А потом увидел умерший, вымороженный, выголоженный город и обиняками писал маме и жене, успевшим вместе с детьми эвакуироваться на Урал, в Березняки, о том, чтобы они не рвались обратно в Ленинград и не жалели о том, что не остались в городе.

Обиняками, потому что сообщать кому бы то ни было о том, что на самом деле происходит в Ленинграде, во время войны было нельзя. За это можно было получить срок. А на Николая Яссиевича и так скопилось достаточно доносов. В начале войны – за то, что «не так» выводил свое подразделение через минное поле. В конце войны – за то, что гигантский плакат с изображением вождя рисовал сапожными щетками. Соответствующих кистей не было, вот и приходилось проявлять художническую сметку, каковую могли квалифицировать как издевательскую выходку.

Приехали люди из органов, понаблюдали, как гигантский плакат, нарисованный сапожными щетками, шов ко шву составляется во всем его великолепии, следов издевательства не обнаружили и отбыли удовлетворенные. Необходима была суперосторожность в этой действительности, чтобы твой сын, пошедший на фронт в 16 лет и дважды тяжело раненный (второй раз – уже после войны, в августе 1945 года), мог стать хорошим изобретателем, дочь – хорошим физиком, а внучка – художницей.

Умный в этой действительности не болтал – он беседовал с глазу на глаз с самыми близкими людьми. От этой действительности остались обломки: короткие письма, маленькие фотографии, личные воспоминания. Татьяна Яссиевич нашла убедительный символ нашего отношения к этому прошлому. Нужно увеличить все эти мелкие личные вещи – они достойны полотен, эпоса. Потому что каждый, кто вынес все то, что на него навалилось извне в виде Гитлера и изнутри в виде Сталина, – эпический герой.

Каждый, кто не сподличал, кто остался порядочным, пусть и суперосторожным человеком, достоин эпоса, больших полотен, а не маленьких фотографий. После войны Николай Яссиевич работал в Академии художеств, писал картины на заказ и плакаты к торжествам. В 1952 году, в самый разгар «борьбы с космополитами», его выгнали из академии. Он отказался подписывать приказ об увольнении из академии людей с еврейскими фамилиями. И даже более того – отказался оформлять демонстрацию с очевидными антисемитскими плакатами.

Не для того он, польский дворянин, в 16 лет ушел к тем, кто сражался за равенство и свободу всех без исключения наций, чтобы в 50 лет рисовать юдофобские плакаты. Вот тут он рисковал серьезно, но ему (а также многим) повезло – умер Сталин. В академию Яссиевич не вернулся, работал в Мухинском училище на кафедре рисунка. Жил в коммуналке. В 1966 году его разбил паралич. Десять лет он провел без движения.

Разве такая жизнь не достойна больших полотен? Татьяна Яссиевич и создает большие черно-белые полотна на основе или по мотивам семейных и фронтовых крохотных фотографий. Вот ее мама со своей двоюродной сестрой в эвакуации. Две маленькие девочки с тряпичными куклами смотрят на нас оттуда. Похороны сестры ее бабушки, Евы. Зима, гроб на санях, собравшиеся у дома закутанные в платки женщины и дети. Ни одного мужчины – все на фронте. Вот ее дед и его друг-офицер вместе с сыном полка, пареньком из сожженной деревни, прибившимся к солдатам…

А вот дед и бабушка накануне войны на пляже. Улыбаются, потому что не могут знать, что им предстоит, потому что они – советские люди и твердо верят в то, что если и будет война, то врага остановят могучим ударом, немецкий пролетарий воткнет штык в землю, а мощная Красная Армия, поддержанная не менее мощным рабочим движением, покатится по странам Восточной и Западной Европы. А Татьяна Яссиевич знает все то, что им предстоит, поэтому улыбка у них трагическая.

Поэтому и рисует она, не используя цветных красок. Не только потому, что фотографии черно-белые, но и потому, что цвет того времени не терпит пестроты. Цвет того времени – черно-белый. Цвет трагедии и терпения. Только для трех картин она делает исключение. Портрет деда, сидящего у заброшенного дома. Снег, автомат, папироска. Чуть заносчивый взгляд: ничего, выдюжим. Вытерпим здесь, в болотах, прижатые к Финскому заливу. Жаловаться не будем ни в письмах, ни в картинах.

И еще две картины цветные. Купол Кронштадтского собора. После революции из собора сделали клуб. Купол перекрыли потолком. Вот это подкупольное пространство Татьяна Яссиевич рисует ярко, пестро. Отсюда велась корректировка стрельбы по Петергофу. Из Петергофа немецкая артиллерия садила снарядами по простреливаемому насквозь Ораниенбаумскому пятачку. В нишах окон собора остались надписи корректировщиков стрельбы. Даты, фамилии... Это одни из тех граффити, которые достойны сохранения, пусть даже и сделаны в храме.

А этюды деда – цветные. Невольно возникает странное ощущение, наверное, неправильное, потому что дело искусства говорить правду – это ведь аксиома, верно? Но, может быть, и правильно, что пестрые, многоцветные картины, похожие на жизнь, но нимало с ней не соотносимые, писались тогда, когда жизнь была трудна и невыносима. Может быть, неправильно было бы ошарашить людей в искусстве правдой жизни, если их и без того ошарашила жизнь и своей правдой, и своей ложью?  

StArtGallery. «Полевая почта. Фронтовые письма из семейного архива». Николай Яссиевич (письма 1941-1943 гг.), Татьяна Яссиевич (акварель)