Бегом, но с остановками

Никита Елисеев
7 июня 2010, 00:00

Обойдем старых граверов и поглядим, куда прикатилось искусство гравюры после первотолчка

Осип Мандельштам советовал проноситься по выставкам. Потом уже, пробежавшись по вернисажу, окунать глаз в ту картину, что зацепила внимание. «Стояние перед картиной, с которой еще не сравнялась телесная температура вашего зрения, – все равно что серенада в шубе за двойными оконными рамами».

Чирк молнии

Последуем совету поэта и пробежимся по двум этажам Манежа, где расположился IV графический салон «Любитель эстампов» вкупе с выставкой печатной графики питерского издательства «Вита Нова». На первом этаже – самостоятельные графические работы из России, Франции, Италии, Швеции и Чехии; на втором – работы, привязанные к литературным текстам, проще говоря – иллюстрации. Cпустимся вниз и упремся взглядом в cамую старую гравюру на выставке. Знаменитый чешский гравер XV-XVI веков Вацлав Голлар изобразил отца Альбрехта Дюрера. Небольшая московская галерея «Дом графики. Музей Д. Я. Ровинского» представила несколько работ классиков чешской графики. Благородная старомодность старых гравюр – прекрасный зачин для выставки работ современных художников. Лучшее здесь – портрет отца Дюрера. Интеллигентное лицо старого скромного человека. Он воспитал и вырастил гения, сделавшего из печатной картинки высокое искусство, равное великим живописным полотнам. Он дал первотолчок искусству гравюры. Обойдем старых граверов и поглядим, куда прикатилось это искусство после первотолчка.

В центре – гравюры, собранные иностранными и отечественными галереями. А по периметру – отдельные художники. В иностранных галереях среди современных работ – классики, без которых не обходится ни одна история искусства ХХ века: Ренато Гуттузо, Сальвадор Дали, Генри Мур. Но мы не будем на них задерживаться. Гуттузо, изобразивший Гольбейна с цветком в руке, он и в Манеже Гуттузо. Нам интересны те, кого мы можем и вовсе не увидеть. Например, Родольфо Чекотти. Он повторил живописный опыт Клода Моне и Хокусаи. Моне рисовал Руанский собор в разное время дня, Хокусаи – гору Фудзи. В зависимости от освещения менялись и собор, и гора. Чекотти выбрал липу. Липу – днем под голубым небом, липу – ночью под желтой луной, липу во время сухой грозы, высвеченную мгновенным светом молнии. Лучше всего получилась последняя. Чирк молнии – и на фоне молнийного росчерка будто застывшее, замершее дерево. Еще миг, и его поглотит мгла. Но мы видим это мгновение, оно зафиксировано. Оно длится, хотя было мгновенно.

«Ночное» и «Одна»

А вот гравюра, которую смотришь в точности по совету Мандельштама, – «Ночное» Карла Платтнэра. Пронесся мимо, но запомнил с ходу: синяя ночь, желтый круг луны, черные силуэты зданий. Вернулся – уж больно эффектна, нарядна. Всмотревшись, видишь, что в монументальную картину ночного замершего города вписана очаровательная жанровая сценка. Она на полях. Все равно как в летописи напорешься на горестное замечание писца: «Просил у игумена квасу, и не дал игумен квасу». Прочитанный текст наполняется еще одним смыслом. Оживает. На переднем плане «Ночного» две стены узкой итальянской улочки. Друг напротив друга распахнуты окна, из окон высунулись старик и старуха, они самозабвенно бранятся в поднебесье, не обращая внимания на красоту под ними. Да они и сами красивы. Как это у них получается в Италии, спрашивает Платтнэр, что даже уличная ссора двух старых сквалыжников, недоругавшихся днем, прекрасна?

Так же резко, эффектно сработана цветная гравюра Татьяны Козьминой «Одна». Снег, избушки, вытянувшийся в струну похожий на фантастическую серую часовенку пес. Он воет. Козьмина умудрилась дать зримый эквивалент горестного, отчаянного воя. Всматриваешься – и видишь надпись, почти незаметную сначала: «Горя много, а смерть одна». И тут же замечаешь, что дверь одной из избушек распахнута, а на дорожке – гигантские птичьи следы. Душа крылата, значит, лапки у нее птичьи. Вот она и ушла, а пес остался.

Второй этаж

На втором этаже поставлен эксперимент: могут ли существовать иллюстрации отдельно от книги? Один ответ очевиден: хорошие – могут. Фантастические рисунки Латифа Казбекова к афоризмам Лао Цзы – яркий тому пример. Один рисунок впечатывается в память надолго, поскольку попадает в самую суть учения древнекитайского мудреца. Разлетающиеся в разные стороны гигантские плоды репейника, к ним прикованы толстые нелепые люди. Про то твердил нищий и веселый Лао Цзы всю свою странную жизнь: не приковывайтесь к соблазнам мира сего: разнесет ветром по миру, проколет колючками гигантского репейника – не отдерете.

Другой ответ на вопрос о самостоятельности искусства иллюстрации неочевиден, но более интересен. Есть прекрасные работы, например рисунки Бориса Диодорова к «Путешествию Нильса с дикими гусями» Сельмы Лагерлеф. Видно: это – именно иллюстрации. Они и сами по себе хороши, но еще лучше они будут в книге. Эту книгу хочется перечитать с этими иллюстрациями.

А есть работы абсолютно самостоятельные. Они и в книге будут неплохи, потому что хорошее – в любом виде хорошее, и подстрочник гениального стихотворения дает представление о его силе, но лучше познакомиться с оригиналом. Таковы огромные карандашные рисунки Бориса Непомнящего к «Запискам из Мертвого дома» Федора Достоевского. Портреты надзирателей, солдат, заключенных – по сути, застывшая экранизация воспоминаний Достоевского о каторге. Сходите, посмотрите, а потом перечитайте эту книгу. Эти рисунки помогут вам понять то, что понял бывший социалист и подпольщик, оказавшийся в тюрьме с народом, освободить и осчастливить который хотел означенный социалист.  

Манеж. IV графический салон