Десять лет спустя

В самом названии – «Национальный бестселлер» – есть вызов, брошенный публике

У петербургской литературной премии «Национальный бестселлер», уже заработавшей узнаваемое имя «Нацбест», юбилей. За десятилетнее ее существование две литературные премии приказали долго жить – московская Премия Аполлона Григорьева и питерская «Северная Пальмира». А эксцентричный, ориентированный если не на скандал, то на возмущение литературного спокойствия «Нацбест» существует. И не просто существует, а влияет на современный литературный процесс в той мере, в какой протекает сам этот процесс.

Отец-основатель

В «Нацбесте» есть обаяние сюжета, атмосфера события. Он сам по себе произведение искусства, эстетический факт, артефакт и перфоманс; игра по правилам и с нарушением оных. На что еще даны правила, как не на то, чтобы время от времени их нарушать? Какие же правила без исключений? Удача премии напрямую связана с тем, что ее создатель – чрезвычайно талантливый человек, критик и переводчик Виктор Топоров. Надо признать, что все раздражающие, а равно и привлекательные особенности создателя – провокативность, непредсказуемость, вызывающая неполиткорректность – с подлинным верно впечатались в его создание.

Возмутитель литературного спокойствия, едкий, злой, остроумный Топоров всегда интересен. С ним можно, а порой и нужно не соглашаться, он раздражает (для того и пишет), но бьет в точку. В болевую точку. Можно предположить, какие его особенности позволили придуманной им премии быть удачной. «Кто что ест, тот то и есть» – существует такая немецкая поговорка. Можно переделать ее так: «Кто чем занимается, тот тем (до известной степени) и является». Сфера профессиональных интересов Топорова – культура Германии накануне прихода к власти фашистов, культура Веймарской Германии.

Идеологическое и культурное пространство этой страны того времени удивительно, чтобы не сказать зловеще, похоже на современное культурное и идеологическое пространство России. Погруженность в то пространство позволяет лучше ориентироваться в нашем. Прибавьте к этому переводческую деятельность Топорова. Переводчик ведь не просто переводит из языка в язык – он переводит из культуры в культуру, а для этого ему надо хорошо знать слабые и сильные стороны как одной, так и другой культуры. И Топоров их знает.

Наконец, почти профессиональное хобби Виктора Топорова. Он – шахматист, мастер спорта по шахматам. Это значит, что он умеет просчитывать ходы и варианты, что не свойственно литераторам вообще, а в особенности современным российским литераторам, полагающимся на интуицию, то есть на дивное русское «авось». Шахматы «авося» не терпят. Риск, неожиданный ход, закрученная интрига – это в них есть, а «авось» отсутствует. А теперь помножьте знатока культуры Веймарской Германии, переводчика, шахматиста на несомненный, яркий талант, и вы получите объяснение, почему удалось создать живую структуру в таком вялотекущем процессе, как современный литературный процесс в России.

Название

Название премии нелепо. Оно сразу вызывает возражение. Бестселлер – то, что хорошо продается по определению, но современная серьезная литература во всем мире на рынок идет ни шатко ни валко. Для того-то, собственно, и создаются литературные премии, чтобы как-то эту серьезную литературу поддержать. Донцова или Минаев, Веллер или Акунин – авторы бестселлеров. Из премированных «Нацбестом» писателей на роль авторов бестселлеров в прямом смысле этого слова могут претендовать разве что Виктор Пелевин и Дмитрий Быков.

Знаете замечательную историю о создании престижной литературной премии «Букер»? Она похожа на притчу и подходит к случаю. Основатель этой премии, чайный магнат, дружил с Яном Флемингом, автором идиотских, но на редкость успешных книжек про агента 007 Джеймса Бонда. И вот однажды не то за ланчем, не то за гольфом магнат предложил писателю: «Хороший ты парень. Давай я тебе премию дам. Создам премию и дам тебе». Флеминг пожал плечами и сказал, что денег ему и так хватает, но если уж чаеторговцу так хочется сделать ему, детективщику, приятное, то пускай поддержит настоящих, хороших писателей, у которых с финансами худо.

Чайный магнат, у которого, как у всякого капиталиста, в плоть и кровь вошла поговорка «Если ты такой умный, то чего ж ты такой бедный?», очень удивился: «А что, такие есть?» Ян Флеминг, который все же писатель, а значит, ему ближе другое присловье – «Странно: такой богатый и… умный», снова пожал плечами: «Навалом». Вот так и возник «Букер», ориентированный на серьезную некоммерческую литературу. Но «Нацбест», назвавшийся груздем бестселлера, как раз и порывает с несколько снобистской традицией литературы для высоколобых и лезет в кузов коммерции.

Потому-то название его пусть и нелепо, но точно. Во-первых, оно в российской традиции. Со времен самиздата бестселлер в России – не та книга, которую купили многие, а та, которую приобрел один, но прочитали многие. Во-вторых, здесь есть вызов, брошенный публике, та самая провокативность, свойственная Топорову. Дескать, мы знаем, что книга, которую мы назвали национальным бестселлером, еще таковым не является, но хотим, чтобы она им стала.

Риск, конечно, но жизнь там, где есть риск. Абсолютная безопасность, стопроцентная гарантия несовместимы с настоящей, интересной, живой жизнью. «Нацбест» рискует, предлагая читателям: прочтите о том, как художественный вымысел неудачливого писателя вторгается в жизнь и формирует ее («Князь ветра» Леонида Юзефовича – самая первая книга, получившая эту премию); о судьбе великого поэта в пору социального катаклизма («Борис Пастернак» Дмитрия Быкова); о странной, фантастической жизни после национальной революции («Головоломка» Гарроса и Евдокимова); о путешествии беспризорника через послевоенный СССР («Крещенные крестами» Эдуарда Кочергина) – прочтите, вам понравится.

Со стороны

Все выверено в этой премии. Продумано с шахматной безукоризненностью. Что нужно сделать, чтобы название было убедительным? Кто должен быть в жюри, принимающем решение? Ни в коем случае не люди литературы, не критики, не литературоведы. Люди со стороны. Им виднее: для них же пишутся книги, а не для критиков. По таковой причине в жюри входят артисты, предприниматели, политики, журналисты, а если и писатели, то писатели… со стороны, будь то экстремист Эдуард Лимонов или автор остросюжетных детективов востоковед по образованию Андрей Константинов.

В знак уважения к ранее премированному писателю он тоже оказывается в жюри. Максимум двое писателей – не больше. А что сделать, чтобы принятие решения было захватывающим? Не нужно, чтобы члены жюри встречались до голосования, пусть выберут каждый свою книгу и на открытом заседании назовут своего кандидата. Не просто назовут, а объяснят свой выбор. Это, конечно, несколько напоминает петровский указ господам сенаторам: «Слова свои читать не по бумаге, дабы дурость каждого видна была», но это-то и интересно.

В условиях иной премии то, что позволил себе Андрей Константинов на последнем присуждении, могло бы показаться нарушением всех и всяческих литературных приличий, скандалом, не лезущим ни в какие ворота. А ворота «Нацбеста» как раз и созданы, чтобы через них провозились такие крупнокалиберные снаряды. Он попросту раскритиковал все шесть выдвинутых книг. И «Правый руль» Василия Авченко, журналиста из Владивостока. И «Люди в голом» питерского филолога Андрея Аствацатурова, исследователя творчества Генри Миллера. И роман-комикс, роман-памфлет «Капитализм» убежденного коммуниста из Нижнего Новгорода Олега Лукошина. И мрачную сагу о вымирании целой семьи «Елтышевы» московского писателя Романа Сенчина. И фантасмагорию «Мертвый язык» питерского фундаменталиста Павла Крусанова. Нечто похожее на похвалу он произнес только в адрес премированной в конце концов книжки «Крещенные крестами» известного театрального художника Эдуарда Кочергина. Однако… не поздоровится от этаких похвал.

Но и сомнительная похвала, и несомненная ругань были не ложкой дегтя в бочке меда, а необходимой приправой, солью в супе. Константинов сыграл по правилам, предложенным «Нацбестом». Создал напряжение, вызвал раздражение, показал другую сторону. Его претензии обоснованны и естественны. Он обвинил (именно так) все выдвинутые книги в безнадеге, в полной беспросветности и депрессивности. Совершенно естественные претензии для автора детективов. Детектив – по природе своей антидепрессивный жанр. Даже самый черный, самый нуаристый детектив оставляет лазейку для морали, то есть для надежды. Константинов обратил внимание собравшихся на то презрение к сюжету, которое имеет место у большинства современных серьезных российских писателей. А как еще может отреагировать детективщик на таковое презрение?

Выделил он из охаянных книжек только «Мертвый язык» Крусанова за мастерское владение сюжетом (за эту книгу он и проголосовал) и «Крещенных крестами» Кочергина за богатство жизненного материала. Но тут же оговорил, что лет двадцать тому назад эта книга могла бы стать бестселлером, а сейчас – нет, не те времена. Повторимся, с ним можно соглашаться или нет, но он-то как раз и внес в обсуждение необходимые для «Нацбеста» остроту и нелицеприятность.

Не механизм, но организм

В том-то и парадокс «Нацбеста», что любое нарушение правил и приличий, любой неожиданный жест не разрушает его, а идет на пользу. Потому что «Нацбест» – не механизм с выверенным ритуалом, но организм, интерактивный спектакль, зрелище, где чем больше неожиданностей, тем лучше. Опять-таки, в отлаженном механизме любой другой премии выступление режиссера Валерии Гай-Германики было бы возмутительным и нелепым. Да ее и не пустили бы в жюри любой другой премии, а здесь эксцентричность попала в точку.

Гай-Германика, автор сценария нашумевшего телесериала «Школа», многих возмутившего, а многих восхитившего, очень подходит к премии «Нацбест». Она и сама похожа на свои расхристанные фильмы и своих расхристанных героинь. На заседание она явилась с собачкой. Подняв победную головушку от стола и осмотрев зал гостиницы «Астория», выдала: «Мне понравился роман Сенчина „Елтышевы“. Я сюда ехала и думала: ошиблась я или не ошиблась? Спросила у поэта Емелина, какой он – Сенчин? А Емелин мне говорит: „Спьяну он лезет драться“. И я поняла: не ошиблась…»

Какой еще критерий может быть у режиссерши, старающейся поймать жизнь во всей ее неприглядной наготе? (Не нравится? А вы не в этой жизни живете? Повезло вам, ну так хоть посмотрите, как живут те, кому не повезло…) Только этот – готовность к отпору, к действию, пусть даже и малоприятному. Но это еще не нарушение правил, а вот то, что произошло в конце обсуждения, могло бы убить любую премию, а «Нацбест» не убило. В состав жюри был включен космонавт Максим Сураев. А его не было: он в санатории что-то лечит. Добраться до него не представляется возможным.

Вместо него поднялся на сцену Виктор Топоров. Вот тут-то и надо было показать, на что способен отец-основатель, как он выберется из этой ситуации. Он показал и выбрался. Для начала пошутил: мол, многим хотелось бы отправить его подальше на орбиту. Из зала выкрикнули: «Может, лучше сначала в санаторий?» Топоров кивнул: «Ну или в санаторий…» А потом произнес речь, державшую в напряжении весь зал, обосновывая свой выбор. Объяснял, почему мог бы проголосовать за того, или за другого, или за третьего и почему остановил выбор на Олеге Лукошине.

Он как будто разбирал шахматную партию ход за ходом. И никаких выкриков не было, хотя в зале было полно недоброжелателей Топорова (их у него в любом зале полно). Всем, в том числе и недоброжелателям, было интересно. С чем бы сравнить эту речь, раскрывающую механизм принятия решения? У Брехта есть пьеса «Жизнь Галилео Галилея». Там на глазах у зрителей Галилей проводит опыт, попутно объясняя свои действия. И зал смотрит. Вот такой опыт и провел Виктор Топоров. Лауреатом стал не Олег Лукошин, а Эдуард Кочергин, что справедливо. Кочергин написал лучше, но речь не об этом. Речь об удаче премии «Национальный бестселлер», созданной в нашем городе и существующей уже десять лет.