Японская красота

Культура
Москва, 13.09.2010
«Эксперт Северо-Запад» №36 (482)
Самый важный, стержневой эффект японской живописи – ее непедалируемая загадочность

В Японии есть такое обыкновение, странное для европейцев, – выставки живописи проводятся в универмагах. Владельцы универмагов – как правило, и владельцы галерей. На первом этаже у них продукты и промтовары, а на втором – галерея.

Красота и универмаги

Японское искусство плотнее, прочнее связано с дизайном, с оформлением бытового пространства, чем искусство европейское. Сама обстановка японского дома – уже произведение искусства. Поэтому и японские картины не стесняются быть элементом этой обстановки. Не стесняются выставляться и продаваться в универмагах.

Об этом начинаешь думать, едва попав на выставку «Красота по-японски», разлетевшуюся по двум выставочным площадкам Петербурга: Мраморный дворец Русского музея и недавно открывшаяся галерея «Толстой сквер» (ударение на втором слоге) на улице Льва Толстого. Когда входишь на выставку в Мраморном дворце, сразу понимаешь дизайнерскую основу японского изобразительного искусства, его декоративно-прикладной характер, готовность стать предметом быта, а не только искусства.

Первое, что видишь, – картина Мисаки Андо, нарисованная на ширме. И это не изыск, не эстетический финт. Это – привычное дело для японцев. Ширма необходима в японском быту, но на ней нарисована картина, обладающая самостоятельным эстетическим значением. «Снег и луна». Стоит задержаться у этой ширмо-картины, поскольку в ней – та самая парадоксальность Японии, что привлекает и удивляет одновременно.

Это соединение древней традиции и ультрапрогресса. Мисаки Андо нарисовал абстрактную картину. На серо-белом смятенном фоне выведены два черных, огромных, чуть смазанных иероглифа. Снег и луна, надо полагать. Крайнее направление современной живописи, абстракционизм, внезапно смыкается с традиционностью. Не только потому, что картины на ширмах естественны для Японии, но и потому, что сама картина вполне может восприниматься традиционно. Ночная снежная буря, когда и луны не видно. Только ее свет, пробивающийся сквозь летящий со всех сторон снег, и символ, знак черной зимней ночи – два смазанных ветром иероглифа.

Иероглифичность сознания

В Мраморном дворце представлены 12 работ художников, в «Толстом сквере» – 27. Среди этих 12 и 27 – три классика современной японской живописи, признанных во всем мире. Яёи Кусама, патриарх не только японского, но и мирового авангарда ХХ века, подруга Энди Уорхолла, прославившаяся не только картинами, но и перформансами. Ее огромные фантастические полотна можно увидеть только в Мраморном дворце.

Хироси Сэндзю, мастер водопадов. Впрочем, водопады его больше напоминают извержения вулканов на других планетах, чем обычные земные горные потоки. Правда, в «Толстом сквере» есть его вполне реалистический красивый пейзаж – «Вечер в древнем храме». Видимо, фантастов от живописи порой так же тянет к четкой фотографичности, как обычных посетителей выставки.

Масааки Миясако приехал на открытие выставки вместе с еще тремя художниками – Ханако Куниси, рисующей только кошек и девушек, и пейзажистами Юдзи Сасаки и Кадзуюки Футагава. Их пейзажи уж слишком красивы, бьют по глазам подчеркнутой красивостью, но зато именно Кадзуюки Футагава с великолепной точностью объяснил интервьюерам суть японской живописи, ее отличие от европейской. Пейзажист говорил об активной роли того, кто смотрит на картину. На Западе, сказал он, в живописном произведении 90% работы художника. Поэтому главное для западного живописца – высказать себя, а дальше – хоть трава не расти. В японской картине 50% работы художника, 50% – зрителя.

Японские работы всегда ориентированы на зрителя, на его понимание, на его, если угодно, расшифровку. Он может понять картину так, как понимал ее художник, когда писал, может привнести в нее свой смысл, но без этого расшифровывающего понимания зрителя японской картины нет. Разумеется, добавим мы от себя, ибо помимо глубинных, символических мотивов здесь скрыт и простой бытовой смысл, связанный с дизайнерской ролью японского искусства.

Даже не рассчитывая приобрести ту или иную картину, японец инстинктивно прикидывает, как она будет смотреться в той или иной комнате. Достраивает вокруг нее эстетическую обстановку. Представляет, с чем будут гармонировать синий бамбуковый лес зимней ночью или белые березки на летнем ярко-зеленом лугу. А уже вслед за этим и в связи с этим приходит понимание того, что могут означать эти березки, эти гигантские бамбуковые стволы. По таковой причине в японские картины надо вглядываться, замечать детали, благо их не так уж и много.

Иероглифичность сознания, что вы хотите. Один красиво (это обязательно) написанный иероглиф, похожий на мини-картину, имеет значений 600, не меньше, и чтобы его правильно понять и перевести, надобно вставить в весь текст. Отсюда же, из иероглифичности зрительного сознания японцев – линеарность, графичность их картин. В живописи, вообще, два направления – линия и цвет. Что важнее для глаза – цветовые пятна или четкость линий? Вслед за великим французским живописцем конца XVIII века Жаком-Луи Давидом японские живописцы могли бы сказать: «Главное в картине – линии. Между ними можно класть хоть дерьмо».

Технология и прочие эффекты

Нет, разумеется, дерьмо между линиями японские живописцы не кладут. Они втирают в бумагу специальные минеральные краски. Традиционная японская живопись выполнена не на холстах – на бумаге. Приглядевшись, можно увидеть, что краски на картине выступают островками, светящимися бугорками, что создает особый рельефный эффект.

Эффектов в японской живописи хватает. Самый важный, стержневой, сюжетообразующий – непедалируемая загадочность. Таинственность, которую надо заметить, а следом за ней заметить и красоту – ту самую красоту по-японски. Вот картина Масааки Миясако «Отражение Фудзи». Кирпичная стена, водонапорная колонка, прорисованная с фотографической тщательностью, внизу – желтый кружок водостока.

Позвольте, а где же священная гора японцев? Или по крайней мере ее отражение? Не спеши, не беги к следующей картине, притормози и вглядись, и тогда увидишь и поймешь, что водосток засорился. Колонка стоит в спокойной воде, и в этой воде легким четким абрисом отражается белоглавая перевернутая гора. Это и есть красота по-японски. Она повсюду, даже в мелком бытовом неудобстве. Водосток засорился, надо вызывать сантехника, но пока он приедет, посмотри: в железно-кирпичный мир вошла перевернутая гора Фудзи. Красота не только на вершинах, в небе, в горах – она даже под ногами, только надо уметь ее увидеть – вот смысл живописного иероглифа «Отражение Фудзи».

Конечно, к общей таинственности японского искусства прибавляется и таинственность японского культурного кода, не всегда внятного для нас. Вот другая картина этого художника – «Наслаждение». Две женщины, молодая и старая. Старая сидит, молодая, стоя, почтительно над ней склонилась. Перед ними белое прямоугольное пространство. Стол? Холст? Кровать? И при чем тут наслаждение?

Я отловил переводчика, каковых было трое, но все нарасхват, и подошел с ним к Масааки, нимало не похожему ни на знаменитого художника, ни на художника вообще. Маленький, толстенький веселый дядька. Даже длинные волосы не придают его облику ничего художнического. Смешливый ремесленник, довольный результатами своего труда. Он охотно растолковывает свои картины непонимающим, при этом обаятельно смеется.

Масааки Миясако

«Нет, нет, – сказал он, – это не то чтобы наслаждение. Это скорее достижение, удовольствие от сделанной работы, от преодоления ступени, за которой будут и следующие. Это момент после сдачи экзамена в Высшей школе изящных искусств». «А! – догадался я. – Молодая ученица получает благословение старой учительницы. Перед ней белый холст, на котором ей предстоит написать другие работы».

  Фото: архив «Эксперта С-З»
Фото: архив «Эксперта С-З»

Масааки Миясако очень развеселился. По всей видимости, его забавляло, как воспринимают ясные для японца вещи неяпонцы. «Это не холст, – уточнил он, – это стол. Но на нем действительно предстоит работать художникам. И это не учительница и ученица. Это две ученицы, только что сдавшие экзамены». Я был ошарашен: «Позвольте, но одной 20 лет, другой – лет 60, не меньше…» – «Да. В Высшей школе изящных искусств нет возрастных ограничений. Там могут обучаться и совсем молодые люди, и старики. Молодая почтительно склоняется перед старой, как же иначе? Почтение к прожитой жизни, но перед искусством, перед этим белым столом они равны. Они, если угодно, благословляют друг друга».

Мне стало интересно, и я подвел Масааки с переводчиком к другой картине – «Волнистый кот». Черный кот, напряженная такая мускулистая зверюга. Взглянешь – и сразу поймешь, почему кошки в древности считались богами. Но почему кот – волнистый? Он – черный. «Это не волнистый кот, – объяснил художник, – это кот на волне». Я вгляделся и увидел под котом чуть прорисованный вскипающий белым бурун. «В Японии есть такая поговорка – „поймать волну“, то есть поймать удачу. Этому коту страшно повезло. Он – на волне, на гребне удачи». И так просиял при этих словах, что я грешным делом подумал: не он ли этот самый кот, поймавший удачу за хвост? А подумав, подвел к следующей картине – «Сумрачный путь». Вечер, здание с решетчатыми окнами, в которых горит желтый свет. Дорога к воротам едва видна. Что-то мрачное, торжественное, средневековое. Замок? Тюрьма?

«Школа, – ответил Масааки Миясако, – это школа». Этим он меня страшно порадовал. Более всего на свете я ненавижу школу. Самый ненавистный день в году – 1 сентября. То есть я понимаю, что обществу для социализации детишек и канализации их неуемной энергии необходимо запирать их на несколько часов в воспитательные учреждения и что вести их туда нужно с песнями и цветами, чтобы не было так грустно. Но бог ты мой, до чего же это «сумрачный путь»!.. Поэтому я и сказал художнику: «А я думал, что это тюрьма. Наверное, не очень ошибся. Школа – это ведь тоже своего рода тюрьма». Он от души рассмеялся: «Можно, можно и так понять». Вообще, его веселость, открытость другим людям и радостям жизни, его простецкая круглоликость обаятельно контрастируют с таинственной, монументальной, медитативной живописью.

Искусствовед Александр Боровский на открытии выставки в Мраморном дворце точно назвал Масааки Миясако «художником временных потоков». Художник озабочен фаустовской темой, тем зароком, что дал Фауст Мефистофелю: «Когда я скажу: „Остановись, мгновенье, ты прекрасно“, я – твой». Масааки останавливает мгновенье. Поэтому он так любит изображать скачки рыбаков, забрасывающих круглые японские сети, – миг мускульного напряжения, который исчезнет, а пока он прекрасен. Поэтому он так любит изображать мелкие бытовые ситуации, мимо которых пройдешь и не заметишь. А они – будь то золотые яблочки на рынке или лужи на осенней дороге – прекрасны, стоит только в них вглядеться. Я думал, что художник, вот так вторгающийся из быта в бытие, – худой, строгий аскет с узкой бородкой, а тут такой… рубаха-парень.

Монах и почти европейская живопись

Аскет на выставке другой. Кэй Сибусава. Он монах, учитель буддийской секты «Нитирэн». На выставку не приехал, что вполне естественно. Монаху и полагается быть вдали от мирской суеты. Он рисует горы, леса, свой монастырь. Красоту явленного, вещного, вечного мира, который не может не быть прекрасен, раз он создается Богом. Бог не халтурит. Поэтому Кэй Сибусава не останавливает мгновений. В его мире вообще нет мгновений. Горы, леса, море, небо, монастырь – вне мгновенного, моментального. Они – вечны.

Но это добрая, очеловеченная вечность. Рядом с полотнами Сибусавы очень спокойно. Любопытно, что они (вероятно, самые японские картины из всех представленных на выставке) воспринимаются как обычные очень хорошие пейзажные работы. Может быть, поэтому в Мраморном дворце их разместили рядом с холстами Тадахико Накаяма и Тэйске Нарита – художников, работающих в европейской манере. Они рисуют, как и европейцы, на холсте масляными красками. Рисуют традиционные для европейской живописи портреты и пейзажи. Эффект ошеломляющий. Их картины оказываются для нас непривычнее, страннее картин буддийского монаха. Японская красота, старающаяся быть европейской, становится чересчур яркой, нарочитой, причудливо старомодной, нервной. Вот и вернемся к традиционалистам.

Гончар и мастерица кошек

Вернемся к Мисаки Андо, тому самому, что нарисовал «Снег и луну». В Мраморном дворце выставлены еще две его ширмы – «Желтая сакура» и «Японские журавли». По профессии он гончар и мастер икебаны – искусства составления букетов. То есть его учили гончарному ремеслу и икебане, а на художника он выучился сам. Отлично выучился. Его пляшущие красноголовые журавли – верх экспрессии и живописной выразительности.

Напротив его работ – картины удивительной художницы Ханако Куниси. Кошки и девушки. Кошки лучше, чем девушки. Из четких, пусть и хаотичных бугров красок прорастают кошачьи лица – не морды, а именно что лица, каждое со своим выражением, своим характером, своей психологией. Сама Ханако Куниси стояла в том же зале в кимоно и гэта (японских деревянных сандалиях).

На этот раз я отыскал не переводчика, а переводчицу и поинтересовался: «Почему вы рисуете только кошек и девушек?» – «Потому что они мне нравятся и мне кажется, что я их понимаю». – «А дома у вас есть кошки?» – «Есть. Две. Но этого достаточно. Они на редкость пластичны. В одной кошке может быть много разных существ». – «А мужчин и собак вы не хотите начать рисовать?» – «Пока нет». – «Почему?» – «Мне кажется, что я еще недостаточно поняла их суть». Японский ответ. Лаконичный и мудрый. Аригото.  

Мраморный дворец, «Толстой сквер».

Красота по-японски

Новости партнеров

«Эксперт Северо-Запад»
№36 (482) 13 сентября 2010
Развитие регионов
Содержание:
Поделили «бронзу»

Судя по оперативным данным Росстата, Северо-Запад выбирается из кризиса темпами, близкими к общероссийским. Наибольшие проблемы с динамикой объемов производства испытывают нефтедобывающие регионы – Коми и Ненецкий автономный округ

Реклама