Сокровища мадридского двора

Культура
Москва, 28.03.2011
«Эксперт Северо-Запад» №12 (508)
Всякий раз, оказываясь на такой выставке, чувствуешь себя героем одной крыловской басни – «слона-то я и не приметил»

Фото: архив Эрмитажа

Музей Прадо, созданный в 1819 году Фердинандом VII на основе принадлежавших ему королевских коллекций живописи, в Год Испании в России привез в Эрмитаж свою выставку. Вообще-то, три главных шедевра своего музея испанцы не привезли. Это триптих Иеронима Босха, «Менины» Диего Веласкеса и «Расстрел испанских повстанцев» Франсиско Гойи. Зато они привезли Гойю, совершенно нам незнакомого, непривычного. Гойю веселого, светлого, чуть манерного, чрезвычайно далекого от грозного, саркастического, полубезумного создателя «Каприччиос» и фресок в Доме глухого.

Властители и судьбы

Впрочем, в эрмитажной экспозиции мадридского музея Прадо полно того, что можно назвать непривычным, неожиданным, ломающим сложившиеся представления. Вот портрет Марии Медичи 1622 года кисти Питера Пауля Рубенса. В некотором недоумении застываешь перед этой картиной. Вот эта милая, умная, пожилая толстушка – та самая Мария Медичи? Королева? Хитрая и злая интриганка, не без оснований подозреваемая в том, что приложила руку к убийству своего мужа Генриха IV? Ее ставленник кардинал Ришелье выгнал покровительницу из Франции, и умерла она в Брюсселе, в Цветочном переулке, в доме своего портретиста Рубенса. Начинаешь всматриваться и понимаешь: да, эта и интриговать может, и запутаться в собственных интригах может тоже… Узнаваемый тип, особенно в советском коммунальном быту. Здесь явление не манифестирует сущность, а скрывает ее (простите за псевдофилософский жаргон).

А есть портреты, где явление не токмо что манифестирует сущность, а орет о ней, поскольку нечего тут скрывать. Портретируемый прет на тебя, как танк. Весь как на ладони – без полутонов и извивов. Воин, фанатик, Дон-Кихот, но… плохой Дон-Кихот, заливший кровью всю страну ветряных мельниц, Голландию. Портрет Филиппа II 1565 года Софонисбы Ангишолы. По всей видимости, это первая женщина-художник в Европе. Камеристка Изабеллы Валуа. В свободные от работы часы (а их было у нее 24 в сутки) рисовала портреты.

Нельзя сказать, что рисовала непрофессионально. Она писала не хуже, а даже лучше абсолютного большинства профессиональных художников своей эпохи. Ангишола сравнительно мало известна, потому что портрет долгое время считался низким жанром. Первые впечатляющие успехи портретного искусства как раз принадлежат эпохе маньеризма – эпохе Софонисбы. И успехи эти были действительно впечатляющи. По сравнению с асами тогдашней портретной живописи, такими как флорентиец Бронзино или великие венецианцы, Софонисба выглядит бледно. Понятно, что рядом с портретами да Винчи, Рафаэля, Дюрера тем более… Чтобы это подчеркнуть, рядом с ее Филиппом II выставлен «Портрет неизвестного» венецианца Тинторетто. Разница весьма ощутима. Направо – высокий профессионал и великий художник, налево – очень талантливая художница.

Ее полотно похоже на работы русских крепостных художников, которых хозяева пожадничали отпустить учиться. Четкая, наивная живопись. Благодаря этой четкой наивности клиент явлен во всем его великолепии. Бледное, одутловатое, жестокое лицо, словно маска. Живые – только глаза: они странно испуганы, едва ли не обижены. Черное монашеское платье. Холеные белые руки, сжимающие четки. Самый жестокий монарх Испании, покровитель искусств. При нем чуть ли не каждый день жгли еретиков. Он попытался сохранить для Испании далекую европейскую провинцию, Нидерланды, и потерпел поражение от ее восставшего народа. Он попытался поставить на колени отложившуюся от всего католического мира Англию, а его флот разметало бурей.

Может быть, из-за этого глаза у него так недоуменно испуганы? Почему, почему, Господи, так жестока судьба? Он – самый могущественный монарх мира – не может справиться с голодранцами голландцами, с маленькой островной страной, с собственными еретиками... Может, и так, а может быть, и нечто другое – куда более интересное. Жесток он был запредельно. В отрочестве сжег обезьянку из придворного зверинца. Привязал к столбу, разложил хворост и поджег. За каковым занятием был застигнут отцом, Карлом V, и крепко наказан.

Но никакое наказание не может сравниться с ужасом перед зверем, который сидит в тебе, если ты образован и вкус у тебя безукоризненный. Ужас от неприятной догадки «а я ведь… не совсем нормален» не может не проявляться столь весомо, грубо, зримо, что его заметила и зафиксировала талантливая художница. Скорее всего, так оно и было. Более всех живописцев Филипп II любил самого фантастичного, самого безумного, да, в общем-то, и самого жестокого художника всех времен и народов Иеронима Босха. Благодаря Филиппу в Прадо – богатейшая коллекция Босха. Испанцы привезли только одну его картинку.

Зато у этой картинки всегда толпа. Картинка – смешная и страшная. Это ребус, который хочется разгадать. Называется «Извлечение камня глупости». Столик, женщина с красной книгой на голове, монах с кувшином, лысый мужик, в голове которого копается врач с клистирной трубкой вместо шляпы. Все это – на фоне идиллического пейзажа. И чтобы стало совсем… понятно, над картиной и под картиной по черному фону золотыми буквами выведено: «Я – Луббельт Дас. Выньте камень у меня из головы».

Маленькая девочка, разглядывающая картинку, воскликнула: «Мама, это же Хармс! Помнишь: „Я вынул шар из головы?“» Браво, девочка! Босх был так же любим Даниилом Хармсом, как и Филиппом II. В принципе, ребус разгадывается просто. Неизбывная головная боль, не утишаемая ничем – ни женщиной, ни книгой, ни монахом с лекарствами. Сделайте что-нибудь, чтобы эта боль ушла. Разбейте череп и достаньте камень, не дающий мне жить. Интересный был человек Филипп II, любивший такого художника.

Впрочем, его отец был не менее интересен, при том что куда более симпатичен. С портрета Карла V начинается выставка. Во-первых, автор – Тициан. Во-вторых, это первый парадный портрет Тициана. В-третьих, основа коллекции Прадо – собрание живописи Карла V. В-четвертых, Карл V – самый могущественный испанский монарх. Каковым он и представлен. Широкоплечий, сильный, твердо стоящий на земле. К нему льнет гигантская белая собака. Собака Баскервилей какая-то, настоящий зверь, но она радостно покорна императору.

Потому что он – победитель. Он не просто разбил французскую армию, а взял в плен французского короля. Он захватил Вечный город и сам римский папа, глава католического мира, был его пленником. Над его империей никогда не заходило солнце, потому что его владения были и в Америке, и в Азии. Однако – лицо... Нет, этого парня Софонисбе Ангишоле не взять. Здесь четкой наивностью не обойдешься. Тут потребен Тициан. Нерв, безуминка при всей победительной силе есть в этом лице. Какой-то камешек, отравляющий любую победу, любое торжество. Странное ощущение возникает от этого победителя. Он – хрупок.

Собственно, этим-то и симпатичен Карл V. Сколько раз его современник Иван Грозный, наш Иван IV, устраивал истерики: все, устал, перенервничал, ухожу в монастырь! Но если и находились наивные придурки, которые со вздохом искреннего облегчения и неискреннего сочувствия соглашались: «Да, Иван Васильевич, вам в самом деле пора отдохнуть…», то очень скоро сами отправлялись отдыхать… на дыбу. А Карл V на вершине власти и могущества спокойно сказал: «Все. Хватит. Ухожу на пенсию, то есть, простите, в монастырь. Отрекаюсь от престола в пользу сына. Сдаю ему команду в полном порядке». И ушел в монастырь.

Кажется, это единственный случай в европейской истории. И глядя в лицо, нарисованное Тицианом, понимаешь: да, этот победитель способен на такой… нестандартный шаг. С обратной стороны стенда с Карлом V другая картина Тициана – «Венера с амуром и органистом». Тициан умел двусмысленно, эротически шутить, но так изысканно, что шутка не оскорбляла ничьего вкуса. Оказывалась печальной, лирической миниатюрой, пусть и на огромном полотне.

«Темные аллеи»

Опасное дело – подыскивать прозаические эквиваленты для живописных произведений, но тут с ходу вспоминаются «Темные аллеи» Ивана Бунина. Тем паче что за Венерой, Амуром и органистом и впрямь… темная аллея. По ней уходит вдаль обнявшаяся любовная пара, бродит олениха, тут же лежит олень, на фонтане сидит павлин с нераскрытым хвостом – длинным, как пика. На переднем плане – роскошная, пышная голая женщина. Дочка Тициана. Он упорно изображал ее голой Венерой на многих своих холстах. Задумавшейся красавице что-то шепчет на ухо пухлотелый амурчик. Главное в картине – юный органист. Руки пристойно одетого мальчика лежат на клавишах органа. Парень играет не глядя – он отвернулся от музыкального инструмента и в полном потрясении смотрит… нет, не на Венеру, а на одну только часть ее тела. «Тут – конец перспективы», – написал Иосиф Бродский по схожему поводу.

Иероним Босх. «Извлечение камня глупости» sever_508_pics Фото: архив Эрмитажа
Иероним Босх. «Извлечение камня глупости»
Фото: архив Эрмитажа

Между прочим, любимый пейзажист нобелевского лауреата из нашего города, Клод Лоррен, тоже представлен на выставке. Но, как и веселый придворный Гойя, это непривычный нам Лоррен. Ничего похожего на его эрмитажные пейзажи – спокойные и чуть холодноватые. Мрачная чащоба с мускулистым, обнаженным по пояс отшельником. Он больше напоминает лесоруба в американских или сибирских лесах. Какие-то в этом пейзаже иные ветра просвистывают, не лорреновские – классицистические из XVII века, а чуть ли не романтические из XIX.

Рядом портрет куртизанки кисти Доменико Тинторетто, сына знаменитого Тинторетто. Как там говорится: «Природа отдыхает на детях талантов»? Здесь – не отдохнула. Спокойным, привычно-профессиональным жестом куртизанка распахивает платье, показывает грудь, но в глазах, в складках губ такое всепобеждающее презрение к роду человеческому вообще и к кобелиному мужскому племени в особенности, что поневоле вспоминается размен репликами на ток-шоу с одной постсоветской фотомоделью: «Вы часто разочаровывались?» – «Нет. Я не люблю людей. Я знаю им цену».

Слоны

Всякий раз, оказываясь на такой выставке, чувствуешь себя героем крыловской басни. «Слона-то я и не приметил». А где, спрашивается, три картины Эль Греко, три портрета Веласкеса, последняя картина Рубенса – очередные его «Персей и Андромеда», дописанные после смерти мастера Якобом Йордансом, где «Портрет неизвестного» Альбрехта Дюрера, светлое, праздничное «Святое семейство» Рафаэля, «Давид и Голиаф» Караваджо, удивительное «Распятие с донатором» Франсиско Сурбарана, «Распятие» Рогира ван дер Вейдена (самая ранняя картина на выставке)?

Где полотна, которые не так уж замечательны в живописном отношении, но любопытны как факт культуры и истории? Где первый в истории Испании, да, наверное, и Европы, портрет русского человека – посла России в Испании Петра Ивановича Потемкина кисти Хуана Карреньо Миранды? 1681 год. Стоит боярин. Настоящий. Борода, камзол, сапожки. Ему недолго так стоять. В России уже родился Петр Первый. Где «Подъем шара Монгольфье в Аранхуэсе в 1784 году» Антонио Карнисеро? Это же первое полномасштабное изображение первых воздухоплавательных опытов человека.

Наверняка что-то еще не назвал, упустил. Сходите сами. Всего один зал. Увидите то, что я не заметил. Промоете себе глаза. Выйдете на улицу и увидите не дома и улицы, а пейзажи. Полезное дело.  

Выставка «Музей Прадо в Эрмитаже»

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №12 (508) 28 марта 2011
    Леспром
    Содержание:
    Мир для быстрых и бережливых

    Российская целлюлозно-бумажная промышленность на выходе из кризиса оказалась в новом мире, который требует от производителя умения моментально реагировать на меняющуюся рыночную конъюнктуру и обеспечивать рентабельность при растущих издержках

    Реклама