Между глаз с огромной силой

«У тебя должна быть тройная, десятерная уверенность, ибо слаб человек, а искусство сильно», – говорит художник Олег Целков

Фото: Владимир Басов

Всякий человек противоречив. Но живущий в Париже с 1977 года российский художник Олег Целков, чья персональная выставка открылась в Питере в Lazarev Gallery, – парад противоречий и парадоксов. У него интеллигентная мягкая речь соединена с драйвом едва ли не революционного оратора и взрывается площадными ругательствами. Он убежденный антикоммунист, но в юности дружил с одним из самых ярких и талантливых коммунистических писателей ХХ века – турецким поэтом Назымом Хикметом. Он принципиальный антиреалист, но любимый его художник – реалист из реалистов парижский коммунар Гюстав Курбе.

Наконец, Олег Целков – индивидуалист, а на полотнах у него одинаковые блинообразные лица, искаженные мукой, отчаянием, болью. Здесь-то как раз противоречие и разрешается. Потому что мука этих странных и страшных созданий – от их осуществляемого и никогда не достигаемого рывка к свободе, к индивидуальности, к непохожести. И еще одно: Олег Целков весел. Его странная веселость передается собеседнику. Может быть, вам удастся это почувствовать.

Первая выставка

– Это ваша первая персональная выставка в России?

– Нет, не первая. Первая моя персональная выставка в России, более или менее серьезная, была здесь, в Питере, в Технологическом институте. Ее организовали студенты института, которые были поэтами. В 1956-м или годом позже.

– В Технологическом институте тогда учился Евгений Рейн?

– Да, он был в числе ее организаторов. Вот эти поэты-технологи устроили мне персональную выставку. Не одному мне. Еще был один участник выставки – Виктор Голявкин.

– Он потом стал замечательным детским писателем, классиком поздней советской детской литературы.

– Он и художник был настоящий. Помню эту выставку смутно. Помню только, что пришел Илья Глазунов, с ним была дочка Фурцевой, тогдашнего министра культуры СССР. Дочка министра произвела на всех впечатление своей юбкой. Простая серая юбка – никаких кружев, ничего вызывающего, но это была парижская юбка! И все разглядывали юбку. И второе: на ней были черные очки на пол-лица. Такие тогда только в зарубежных фильмах были, так ведь и не все смотрели это кино. И дочка Фурцевой секретарю парторганизации, который обратился к ней за руководящими указаниями, сказала, что ей все это не очень нравится. Секретарь воспринял ее голос как голос самой мамаши, голос Олимпа, страшно засуетился и выставку немедленно закрыл.

Запад и Восток

– Вы были художником и в СССР, и на Западе, видите современную ситуацию в России. Чем отличается положение художника в СССР, на Западе и в сегодняшней России?

– Современное не знаю. По-моему, никакой разницы. А вот когда существовали СССР и Запад, была огромная разница. Художник на Западе, как говорил Маяковский, «поэт, кустарь-одиночка без мотора». Так вот, на Западе художники – кустари-одиночки без мотора. А в СССР они были не кустари – все организованы в Союз художников. Им полагались заказы. Если такой художник не получал своей работы, денег, то приходил в союз и бил кулаком по столу: «Заказ давай!» Каждый год – выставки, с которых картины развозились по музеям бесплатно.

Художникам за эти картины платили из государственного кармана, а музеям их давали за безналичный расчет. Предположим, выставка к очередному дню рождения Ленина. «Ленин в колыбели», «Ленин в гимназии», «Ленин дает пощечину ректору Казанского университета», «Ленин на броневике» и т.д. Маститый академик получал под рисование полотна полтора на два метра несколько миллионов рублей. Кто не был маститым, рисовал для сельсоветов, дворцов культуры. В любом сельсовете должен был висеть портрет Маркса или члена Политбюро. Не обязательно написанный маслом и в золоченой раме, можно было на простынном материале сухой кистью. Художники это называли «сухарь»: кисть макалась в краску, и по простынному полотну, как карандашом, рисовали Маркса, Ленина, Брежнева и прочее. Россия – огромная, портретов требовалось столько, что художники не успевали их делать.

– А те, кто не был в Союзе художников?

– Они просто не считались художниками. А те, кто состоял в союзе, всегда были обеспечены работой. Если ты не член союза, то кто ты такой? И кто должен обеспечивать тебя работой? Сам вертись! Но тебя за это верчение и наказать могут. Бродского же спросили на суде: «Вы утверждаете, что вы – поэт? А вы что-нибудь кончали? У вас диплом есть?» А Бродский среднюю школу не закончил. И отвечает: «Я думал, это от Бога». Другое дело – на Западе. Там деньги дают люди частные и из своего кармана. Если твоя картина ему понравилась, он дает, не понравилась – не дает.

– Государство никак не поддерживает?

– В принципе, никак.

– А гранты?

– Это же очень маленький процент людей, получающих эти гранты. Наиболее талантливые. Но, как правило, свои таланты в государственных структурах доказывают не самые талантливые, а самые ловкие и пронырливые. Поэтому гранты распределяются среди них. И то эти гранты невелики. А самые талантливые сидят и сопли на кулак наматывают.

Учеба

– Где вы учились?

– Сначала в Москве, в художественной школе. Потом транзитом через академии в Минске и Петербурге оказался в Театральном институте. На моем факультете не учили искусству. Там обучали, как рассчитать толщину доски на сцене, чтобы артист не провалился, как натянуть декорацию, как сбить ее из дерева, как покрасить. Подсобные работники сцены. Но я этому особенно не учился, я там числился. Я рисовал. Создал этот факультет Николай Акимов. Но он не учил, как делать папье-маше. Он и сам, думаю, не умел этого. Он собрал талантливых людей, которые умели это делать. Они вели уроки, а он был во главе.

– Вы общались с Акимовым? Можете назвать его своим учителем?

– Общались, и очень общались, но назвать его своим учителем не могу. Он вообще никого не учил, никому ничего не показывал. Мы занимались искусством раз в неделю по расписанию, факультативно. Акимов на этих занятиях бывал очень редко. Мои картины он смотрел. Там вообще было немного людей, писавших картины. Евгений Михнов-Войтенко, Михаил Кулаков, Марина Азизян.

Михнов-Войтенко рисовать начал по моему совету. Он, когда поступил, никаких кисточек в руках не держал, и я ему говорю: «Слушай, давай бери холсты и рисуй. Главное, ни на кого не смотри, ни у кого не учись. Что хочешь, то и делай. И ни у кого не спрашивай, хорошо это или плохо. Как сам считаешь, так и делай».

– Никаких советов вам Николай Акимов не давал?

– Советы обычно дают люди не очень умные. Совет – это все равно что костыли безногому. Как Смоктуновский однажды сказал: «Режиссер – это ходули для плохого артиста». Станиславский же свою систему не для гениальных артистов сделал, а для плохих и средних. Гениальный и сам знает, как играть, а плохой не знает. Ему надо помочь.

– Так вы считаете, что художников учить не надо?

– Абсолютно. Надо учить профессионала, если он не художник, а ремесленник. Художника учить – только портить. Учить можно в детстве. Ремесленным навыкам – как краску разводить, ну и прочее. Но когда вы ребенку начинаете говорить: «Ты нарисовал непохоже», этим можете нанести очень большой вред. Не дай бог человек подумает, что рисовать «непохоже» нельзя. На самом деле – можно.

Например, я пришел поступать в художественную школу с улицы. Экзамен. Надо нарисовать бутылку. И я нарисовал бутылку приблизительно – несколькими штрихами. Раз, раз – бутылка. Подошел директор школы и говорит: «Бутылку нарисовали совсем неправильно. У нас смотрите, какая бутылка, а у вас – такая…» А я отвечаю: «Кто эту вашу бутылку из стекла когда-нибудь увидит? Увидят мою бутылку на моей картине».

Театр

– Во время работы в Театре комедии вы познакомились и подружились с замечательным турецким поэтом Назымом Хикметом…

– Я для него делал пьесу, которая тогда страшным образом нашумела в Москве. «Дамоклов меч» в Театре сатиры у Валентина Плучека. Плучек на весь Советский Союз ею прославился. Это была вторая моя работа в театре. Еще я в Театре Комиссаржевской оформил пьесу Хемингуэя «Пятая колонна». Ее я не читал: чего читать чушь всякую про доблестную работу испанского НКВД? Я ведь делал «по поводу». Режиссерам это страшно нравилось. Режиссер говорил так: «Старик, в порядке бреда. Значит, делаем так: бескрайнее хлебное поле, горизонта нет далеко! Старик, в порядке бреда – и жаворонок летит, летит и поет, поет!» Это попроще режиссеры говорили, не такие, как Илья Ольшвангер, который «Пятую колонну» ставил. Но он тоже иногда нес что-то в этом смысле. Я делал такую стилизованную декорацию, а он говорит: «Вот тут расстрел в подвале. Сделай так, чтобы кровь, чтобы камни, чтобы следы от пуль. Делай!» Я как-то выходил из положения. Сам-то он нарисовать не мог.

А с Назымом Хикметом мы подружились. Он одним из первых купил мою картину. Пожил у нас, коммунистом быть перестал. То есть он остался коммунистом, но говорил: «Неправильный ход в Советском Союзе. Неправильно коммунизм делают. Коммунизм не должен быть такой. Свобода должна быть». Он не понимал, что коммунизм только такой и может быть. Другим он быть не может. Другой – это свободное общество. Середины нет. Или я – свободный человек и плачу за свою свободу. Или я – несвободный человек. Я не могу быть полусвободным человеком. Поэтому все «оттепели», в которые поверили несвободные люди, мне, свободному человеку, смешны.

– А кто первый купил вашу картину?

– Московский художник, главный художественный редактор журнала «Знание – сила» Юра Соболев. В журнале у него предполагалась фантазия и фантастика. Вот он и привлекал художников вроде меня рисовать всякие фантастические вещи. Там позволялись вольности.

– Какое влияние на вас как на станкового художника оказала работа в театре?

– Никакого. В театре может быть серьезный театральный художник. Настоящий. Но хорошие живописцы, как правило, плохо работают в театре. Пикассо – великий художник, да? Вот он сделал для знаменитого балета «Парад» какие-то конструкции. Их показывают в музеях, но танцевать в них нельзя.

Я как-то оформлял оперу «Порги и Бесс». Первое представление этой оперы Гершвина в СССР. Юрий Пасынков ставил эту оперу в Малом оперном театре. За мной такой дымовой шлейф тянулся: хорошо оформляю спектакли. Прочел, что действие происходит в рыбацком поселке, и когда Пасынков пришел забирать клавир, я ему сказал: «У меня есть решение». У меня там сети были, рыбы висели огромные. Но я главное придумал. Действие происходит не на планшете, по горизонтали, а по вертикали! Артист должен был выскакивать сверху. Порги стоит внизу, а Бесс – там, наверху. Но у нас декорации делали на заводе, потом устанавливали на сцене. Стоял такой грохот, они так тряслись, эти декорации, что решили на них не взбираться, а петь по старинке внизу.

Живопись

– Есть ли у вас любимые живописцы или их столько, что не перечислить?

– Любимые живописцы есть, их немного. Все великие художники – мои любимые. Не живописцы – художники, потому что существуют художники и существуют производители картин. Особенно люблю французского живописца Гюстава Курбе. Люблю за то, что он был человеком абсолютно независимым. У него была только своя голова. Он пришел в академию рисовать, и на него обратили внимание, потому что он краску наносил лезвием ножа. Все – кистями, а он – лезвием ножа. И коммунаром он был, министром культуры Парижской коммуны. Вот это – художник. И ни у кого ничему не учился. Он самоучка.

– Но рисовал-то он похоже…

– Да, потому что Курбе первым провозгласил реализм в живописи. Он – самый первый реалист в живописи. Его картина «Похороны в Орнане» в Музее Орсе висит – там все крестьяне Орнана. Это не натурщики никакие – живые люди той деревни и кюре из той же деревни. Это было его кредо, его «верую».

– Есть художники, которых вы на дух не переносите?

– Не люблю тех, кто свои картины придумал. Размышлял, крутил, вертел, как бы похитрее загнуть, и загнул. Я так декорации придумывал. Это не искусство, это от головы: как бы так надуть и выдать за реальное полную чушь? Этих не люблю всех во все времена. Да их всех и вымело. Никого не осталось. А всех, кто остался, люблю.

– Так вы и к передвижникам тоже хорошо относитесь?

– Очень даже хорошо. Старшие передвижники – вообще великие художники. Суриков, скажем. А вот младшие передвижники – они, наверное, слабые были художники…

– Василий Перов?

– Ну что вы! Перов – замечательный художник. А самый первый русский художник – Павел Федотов, реалист, ну не передвижник, конечно, но передвижники им клялись. У него никто ничего не мог купить, и вообще он был непонятный какой-то. И тоже, кстати, нигде не учился. А в самих передвижниках важна искренность. Дарования они были небольшого, но это искупалось искренностью. Они на многое и не претендовали. Суриков претендовал. Репин претендовал. Так против них и не попрешь – против «Протодьякона», к примеру. Или против портрета Мусоргского. У Репина, конечно, много неудачных картин, да и у Курбе. Это ж от Бога! Картина по заказу не делается. Она – живая. Как Пушкин говорил: «Моя Татьяна учудила! Замуж вышла!» Словно он не хозяин своей Татьяне. Вот в этом все и дело.

– Правда ли, что вы однажды перевернули картину и сказали: «Не все ли равно, как смотреть картину? Хорошую можно и вверх ногами повесить, она все равно останется хорошей…»?

– Нет. Это кто-то другой сказал. Я с этим согласен, но не я это придумал. Таким образом родился абстракционизм. Василий Кандинский долго мучился, чувствовал, что он на пороге чего-то нового, и не понимал. Бился, бился, бился... Однажды вошел в мастерскую в сумерки, а картины, чтобы не мозолили глаза, он ставил к стенке вверх ногами. И вот он вошел, увидел и понял: «Так вот оно, что я ищу». Когда он перевернул картины вверх ногами, получил то, что искал. Значит, не нужно делать, а потом переворачивать вверх ногами. Надо делать беспредметную вещь. Предметы-то пропали! Это ж не стол. Стол перевернешь вверх ногами – он все равно стол. А Кандинский стал делать такой стол, какой и так-то не угадаешь, что стол.

– Был такой момент, когда вы почувствовали, что только так и надо рисовать?

– Когда я первый раз нарисовал свой персонаж, лик, то нарисовал и остановился: всё. Всё – ты нашел дорогу. Теперь иди. Это было в 1960 году. И сразу почувствовал: это – мое. Найдено. Копай. Иди за ним следом, смотри, что можно убавить, прибавить. Смотри и, главное, не отступи.

– Если встречается человек, который говорит: «Чего-то я ни хрена не понимаю в ваших картинах», как вы поступаете?

– Однажды Шаляпин сказал Врубелю: «Знаешь, Миша, не понимаю я твоих картин». Врубель ему ответил: «Федор Иванович, не обижайтесь, но если бы вы мне сказали, что их понимаете, я бы воспринял это как оскорбление».

– Как вы оцениваете состояние современной живописи?

– Никак не оцениваю. Я ее просто смотрю. Без всяких оценок. Просто хожу и смотрю. Любопытствую.

– А кого из современных живописцев вы бы выделили?

– Из покойных я бы выделил Френсиса Бэкона. А из ныне живущих… Знаете, пока человек не умер, я его не выделяю. Неизвестно, что он натворит завтра. Может, такой шедевр выдаст! Это Бог ему персты на лоб положил.

– В чем причина удачи и успеха художника?

– Удача и успех – это то, что художник сделал те картины, которые хотел. Высшая удача и высший успех. А это определяет сам художник. Он знает всегда, удались ему картины или нет. Но не знает, насколько они ему удались.

– Возможна ли сейчас ситуация Ван Гога – непризнанного, нищего гениального художника?

– Она во все времена возможна. Настоящий художник может где угодно и когда угодно родиться. Родились же Клюев и Ломоносов на Севере! Другое дело, что не всегда личная удача художника совпадает с социальной. Ван Гога вы правильно назвали. Он ни одной картины не продал. С другой стороны, я знаю хороших художников, которые и не собираются свои картины продавать. Они – состоятельные люди, зачем им это? Такие тоже есть и были.

– Есть ли прогресс в искусстве?

– По качеству никакого прогресса в искусстве нет. Есть такие времена, когда качество высоко в любом стиле. А есть – когда невысоко. Чем это определяется? Не знаю. Искусство связано с философией жизни. Когда жизнь скучная, когда она требует прилежного поведения, тогда искусство вырождается. Искусство – это всегда врожденное неумение себя вести. Искусство – это поведение, которое противоречит нормальной жизни. Это всегда между глаз со страшной силой. Иногда оно не бьет. Потом узнают, что это было искусство. Потом уже начинают лоб тереть. А тот, кто врезал, уже и умер. Как Пушкин писал: «Тебе ж нет отклика, таков и ты – поэт». Нет ответа. Так бывает. Помер, не дожил. А тут и отклик. На самом деле было между глаз со страшной силой.

Вероятно, когда отклик есть, лучше, потому что жить легче. Если нет никакого отклика, жить тяжело, потому что ты должен сам знать, чего стоишь. У тебя должна быть тройная, десятерная уверенность, ибо слаб человек, а искусство сильно.      

Lazarev Gallery. «Целков – XXI»