Против правил

Культура
Москва, 23.05.2011
«Эксперт Северо-Запад» №20 (516)
Задача ясна: если не пробить стену, то хотя бы распластаться на ней художественным, творческим усилием. Предполагается, что у читателя хватит хоть малой толики такого же усилия. Не хватило. Жаль

Этот роман написан против правил. Против правил современной литературной игры. Два тома, каждый по 800 страниц. Даже Дмитрий Быков и Максим Кантор на такое многосотстраничье не замахиваются. Этот роман переполнен рассуждениями об искусстве, о живописи, архитектуре, о структуре художественного текста. Он набит цитатами, явными и скрытыми, из самых разных произведений – от поэм до пьес. Иногда он становится похожим на эстетический трактат. Автор мог бы написать о своей книге так, как написал Чехов о первой своей пьесе «Чайка»: «Пишу комедию. Страшно вру против всех правил драматургии».

Дом

Сравнение с Чеховым и «Чайкой» вполне правомерно. И не только потому, что «Чайка» чаще всего цитируется в этом романе. Становится одним из его лейтмотивов. Но и потому, что это великий роман, как и «Чайка» – великая пьеса. Он стоит в одном ряду со всеми романами, на которые явно и неявно ссылается: с «Петербургом» Андрея Белого, «Волшебной горой» Томаса Манна, «Даром» Набокова, «Улиссом» Джойса, «В поисках утраченного времени» Пруста и даже с «Процессом» Кафки. Он не проигрывает от такого соседства. Писатели (если они настоящие писатели) живут для того, чтобы написать хотя бы один такой роман.

Такие книги пишутся раз в десятилетие, если не реже. Поэтому неудивительно, если их не сразу замечают. «Большое видится на расстоянии». От них не убудет. Они встали в ряд. Они стоят в культуре, несмотря на то что их сразу не прочли или даже не пролистали. Но в незамечании романа Александра Товбина «Приключение сомнамбулы» есть что-то катастрофическое, обвальное. «Чайка», к примеру, хотя бы с позором провалилась на столичной сцене. Но тут – абсолютная тишина. Здесь впору закричать вслед за Мандельштамом: «Читателя! Советчика! Врача! На лестнице колючий разговор бы!» Ничего. Двухтомный роман ухнул в молчание. Нельзя нарушать правила.

Вот и я, взявшись писать об этом романе, сразу нарушил по крайней мере два правила. Первое: только сейчас назвал этот роман и его автора. Второе: пишу рецензию на книгу, вышедшую три года назад. Но это же особый случай: великий роман никем не замечен. Тому есть несколько объяснений. Архитектор Александр Товбин писал свой 1600-страничный роман 35 лет. Выстраивал его, как дом. Дом этот стоит. Прикиньте, за какое количество времени можно прочесть этот роман? Огромный дом обживают медленно, вживаются в него. Такие романы не просто читают – их перечитывают.

Вы можете за два вечера прочесть «Войну и мир»? «Братьев Карамазовых»? «Улисса»? Критик Лев Пирогов верно заметил: «Настоящий роман – это „Жизнь Клима Самгина“, „Тихий Дон“, „Хождение по мукам“. Это много свободных вечеров, халат, удобное кресло, мягкие тапочки». Он, правда, не продолжил это свое рассуждение: чтение настоящего романа, будь то «Жизнь Клима Самгина», «Тихий Дон» или даже «Хождение по мукам», предполагает читательское усилие. Душевного уюта настоящий роман не предполагает. Не так-то просто войти в настоящий роман, но, совершив это усилие, войдя в него, ты уже будешь в нем. Он станет для тебя интереснее детектива.

Эксперимент

Александр Товбин поставил эксперимент. Не только потому, что роман начинается с длинного и сложного для восприятия пролога-эпилога, предполагающего, что, прочтя всю книгу, читатель вернется к началу и еще раз прочтет про то, как она рождалась. Не только поэтому, но и потому, что он своим текстом проверил, возможно ли в современной России появление настоящего, сложного, многофигурного романа. Результат эксперимента парадоксален. Возможно, потому, что роман появился. Вот он. Издан. В двух томах, в твердой красивой обложке. Невозможно, потому что его никто не заметил.

На этой возможности-невозможности балансирует весь текст Товбина. Возможно ли писать роман и одновременно рассуждать о нем? Возможно ли вводить в реалистический роман фантастические сцены вроде спора Набокова и Томаса Манна в Ленинграде 70-х годов ХХ века? Возможно ли смешивать вымышленных героев и реальных, узнаваемых людей вроде поэтов Виктора Кривулина, Геннадия Алексеева, Иосифа Бродского, писателя Сергея Довлатова и ученого, переводчика, дешифровщика древней письменности Александра Кондратова? Возможно ли совместить точную городскую географию романа – Бородинская улица, Загородный, Пять Углов, Пряжка, Дворцовая, Большая Московская, Мойка – с визионерством, с изображением того, чего не было и быть не могло? Возможно ли прозаический роман разбивать белыми стихами, напечатанными архитектурно красивыми вычурными столбцами? Наконец, возможно ли написать роман поколения? Это самое главное «возможно ли». Потому что роман Товбина – роман поколения.

Поколение

Поколение это особое. Это первое и последнее полностью советское поколение. Его раннее детство пришлось на довоенные годы, когда дореволюционная и революционная жизнь стала пусть и близкой, но историей, к тому же отрезанной от современности кровавым рвом, его детство и отрочество пришлось на войну и послевоенные годы, юность – на «оттепель», зрелость – на застой и перестройку, а старость – на постперестроечную Россию. На это поколение явно злятся, неявно ему завидуют, а стоило бы ему посочувствовать.

Это поколение выросло на обломках двух враждебных культур: дореволюционной, российской, и революционной, авангардистской (назовем чудовище его настоящим именем – коммунистической). Советский монстр, паразитировавший на этих обломках, казался вечным. Самые бесшабашные и сильные из поколения уходили или выдавливались в диссиденты, в андеграунд, в самиздат, отрывались в эмиграцию. Самые глубокие и не такие сильные пытались что-то сделать в предоставленных им историей условиях, не разумом, но инстинктом понимая, чем грозит для них и для страны изменение пусть и нелепых, но привычных условий существования.

Но и те и другие под старость оказались в тех самых резко изменившихся условиях человеческого существования. Древняя китайская мудрость «не дай бог жить в эпоху перемен», куда более житейски верная, чем восторженное восклицание Тютчева «блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые», относится к этому поколению. Роман, как и положено настоящему роману, охватывает огромный временной промежуток – от довоенных лет до 80-х годов ХХ века. А если прибавить к реальному времени романа старые письма, которые случайно достаются главному герою, то время уйдет еще глубже – в 10-е годы ХХ века. Роман, как и положено настоящему роману, хоть и написан главным образом о Ленинграде, пространственно широк: от Волги до Италии – вот его география.

Роман, как и положено настоящему роману, написан про то, что автор знает досконально: про ленинградскую интеллигенцию – довольно узкий социальный слой. Но это не минус. В конце концов, прустовская эпопея написана тоже об очень узком слое парижских аристократов и буржуа накануне и во время Первой мировой войны. Роман, как и положено настоящему роману, захватывает не только этот социальный слой. Здесь и обитатели пред- и послевоенных коммуналок, и дворовая шпана, и следователи КГБ. Роман, как и положено настоящему роману, строится на тайне, которую не след рассказывать тем, кто его не читал. Прочтут – разберутся.

В центре книги – судьба главного героя архитектора Ильи Соснина и трех его школьных друзей. Если очень коротко и очень метафорически обозначить главную тему книги, то это рассказ о том, как обломки недоуничтоженных культур ставили на крыло талантливых ребят для полета… в стену. В Италии есть такой памятник. Стена, а по ней размазаны выпуклые очертания разбившихся о нее птиц. Скульптор отливал птиц и стрелял ими, еще не остывшими, прямо из печи – в стену. Вот такая стена с влипшими в нее птицами – «Приключение сомнамбулы» Товбина. Задача ясна: если не пробить стену, то хотя бы распластаться на ней художественным, творческим усилием. Предполагается, что у читателя хватит хоть малой толики такого же усилия. Не хватило. Жаль.

Тональность

Ярость, раздражение, злая сатира – вот какой должна была быть тональность этого романа. Такую тональность имел другой настоящий современный русский роман – «Учебник рисования» Максима Кантора, еще и поэтому замеченный и оцененный. Как ни печально признавать, но Николай Лесков был прав, когда писал про одного из своих героев: «Лик Парасольки сиял радостью: он узнал самое дорогое для интеллигентного человека – гадость про ближнего». Ругань (разумеется, талантливая) всегда имеет больше шансов на успех, чем философская лирика, какой бы талантливой она ни была.

Тональность «Приключения сомнамбулы» совсем другая. Если и есть здесь сатирические, злые ноты, то только в обрисовке совсем уж второстепенных персонажей. Здесь иное, для чего потребен эпиграф из стихов одного из героев романа – Иосифа Бродского: «Но покуда мне рот не забили глиной, из него будет вырываться лишь благодарность». Благодарность? За что? Что только не наваливается на главного героя романа: и нелепый кафкианский процесс, и дурдом на Пряжке, и потеря друзей – кто в тюрьму по диссидентскому делу, кто в эмиграцию. Но все это наваливающееся, ломающее вышибает из него великий роман. Недаром вспоминается «Дар» Набокова. Он ведь о том же – о неистребимости художника, любой удар судьбы воспринимающего как дар. Художник умеет описывать увиденное так, как мало кто умеет. Художник умеет думать об искусстве так, как мало кто сейчас умеет. Художник смог построить и поставить памятник своему поколению, закрепить в слове всех, кто ему дорог. Вот и все, а этого достаточно.  n

Товбин А. Приключение сомнамбулы. Роман с излишествами. В 2-х т. – СПб.: «Геликон Плюс», 2008

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №20 (516) 23 мая 2011
    Отставка Миронова
    Содержание:
    Третий – лишний

    Петербургские парламентарии лишили Сергея Миронова третьего по значимости поста в государстве. Экс-спикер Совета Федерации уходит в публичную политику, чтобы в декабре взять реванш на думских и региональных выборах

    Реклама