Три точки

Три точки совпали удивительно, едва ли не мистически, потому что Татьяна Козьмина давно мечтала проиллюстрировать далевские поговорки-пословицы: она их видела

Она живет в Старой Ладоге, в самом древнем селе России, неподалеку от самой древней улицы России – Варяжской. Дом она расписала собственноручно. Художница. На огороде нет-нет да и выкопает древние украшения – скандинавские, финно-угорские, славянские, арабские… Нанизывает их на нитку, носит на шее, как бусы. Бусы, которым минимум 700 лет. Эффектно. Ей сам Бог велел иллюстрировать трехтомный труд Владимира Даля «Пословицы русского народа».

Первая точка

Итак, художница Татьяна Козьмина проиллюстрировала трехтомник Владимира Даля. Ее цветные литографии выставлены в Музее Державина, что в бывшей усадьбе Гавриила Романовича на Фонтанке. Первая точка – Даль, Владимир Иванович. Датчанин. Сын военного врача, прапрадед великого артиста. Врач, чиновник МВД, занимавшийся делами русских сектантов. Фольклорист, лингвист, писатель. Друг Пушкина. Вместе с ним ездил в бывшую ставку Пугачева Бердскую слободу – столицу пугачевского движения.

По дороге рассказал Пушкину сказку о золотой рыбке. По-видимому, навеяло. Ведь чуть-чуть не хватило Пугачеву до Москвы. Еще немного – и подфартило бы. Пушкин подарил Далю свои сказки с надписью: «Сказочнику Казаку Луганскому от сказочника Александра Пушкина». Казак Луганский – такой был псевдоним у датчанина на русской службе Владимира Даля. Особая тема – иностранцы на службе России. В конце концов, прадедом и прабабкой великого русского поэта Пушкина были эфиоп Абрам Ганнибал и шведка Христина Шёберг.

Империя на то и империя, чтобы быть многонациональной и обращать внимание только на работу и службу, а не на происхождение. Когда в империи начинают обращать внимание на происхождение, она рушится. Здесь есть еще одна тема – имперская, неожиданная. Тема народа. Помните начало самого великого русского романа «Война и мир»? Начало – фантастическое, невозможное в любой другой литературе, в любой другой культуре. Представьте себе немецкий роман, который начался бы с длиннющего разговора… по-русски. Начало «Войны и мира» – длинный разговор по-французски в салоне Анны Павловны Шерер.

Это язык дворянства, язык культурного общества. Они настолько далеки от народа, что говорят на другом языке. Их рабы говорят по-русски, а они – по-французски. А потом рабы взяли и выиграли войну. Именно они, потому что все войны с Наполеоном до 1812 года русская армия проигрывала. А в 1812-м войну выиграла не армия, а народ. Народом заинтересовались. Заинтересовались его языком. Как он, вообще, разговаривает? Думает? Шутит?

Врач Даль озаботился этим вопросом. Огромный словарь живого великорусского языка, а следом за словарем – собрание пословиц. Выяснилось, что народ разговаривает, думает и шутит парадоксально, чтобы не сказать абсурдно: «Рука руку моет, да обе свербят», «Два сапога пара, оба – левые», «Чем черт не шутит, когда Бог спит». Насчет спящего Бога особенно хорошо, словно какой-то народный мудрец успокоил еще не родившегося Фридриха Ницше, вылепившего: «Бог умер…» Не волнуйтесь, он только уснул, а когда проснется, шутникам мало не покажется.

В общем, трехтомник Даля настолько не понравился в тогдашней (николаевской) академии наук, что работнику МВД, участнику русско-турецкой и русско-персидской войн посоветовали это безобразие сжечь. От греха. А потом грянула эпоха великих реформ – освобождение крестьян, суд присяжных, земское самоуправление, гласность, начало отмены телесных наказаний. И, как обычно бывает в России, то, что в пору реакции (застоя) годилось в печку, чтобы никто никогда не узнал, что такое было, в пору оттепели идет на ура, хлопается на прилавки.

Писатели в России так и живут. Пока реакция – набивают письменные столы рукописями, а приходит пора свободы – тут и пожалуйста, мы готовы. Трехтомник Даля вышел в год освобождения крестьян от крепостного права. Получилось в самую пору: вот так они говорят, те, которых освободили. Это – первая точка.

Вторая точка

О ней уже сказано. Старая Ладога – древнее село. В средневековье – город. Сюда приехал «княжить и володеть» Рюрик. Неподалеку – три кургана. Один из курганов, по легенде, – могила Вещего Олега, там его укусила змея. Единственное село в России, которому посвящена научная монография с 90 листами иллюстраций. В 1896 году ее написал археолог, генерал, основатель Артиллерийского музея в Петербурге Николай Ефимович Бранденбург. Отчитался о своей археологической экспедиции.

Старая Ладога – первое место в России, где стали проводить научные археологические изыскания. В 1708 году здесь собирал древности, славянские и варяжские, тщательно их выкапывал первый протестантский пастор новой столицы новой империи, Вильгельм Толле. Знал несколько языков, вел проповеди на немецком, шведском, голландском, финском – на всех языках своих прихожан. Увлекся древней историей новой империи, собрал хорошую, убедительную коллекцию.

В Старой Ладоге обожали селиться художники. В начале XIX века здесь жил меценат Алексей Томилов, друг Кипренского, Варнеке, Айвазовского. Собрал огромную коллекцию картин, офортов. Была у него крупнейшая коллекция офортов Рембрандта в Европе. Подарил ее Дмитрию Ровинскому, исследователю народного лубка и гравюр, в частности гравюр Рембрандта. Вся остальная коллекция вспыхнула бы синим пламенем в 1927 году, когда сгорела усадьба Томилова, если бы в 1917-1918 годах муж его внучки, Евгений Шварц, «чуя рокот событий мятежных», не передал картины и офорты Русскому музею.

В Старой Ладоге близка история. Она здесь под ногами, на огороде. Наклонишься, копнешь – и вот она, древняя бусина, девятисотлетнего возраста. В Старой Ладоге живет тот народ, в который вглядывался и вслушивался датчанин Даль, полюбивший Россию. Именно тут и можно иллюстрировать собранные им пословицы и поговорки. История, которая в земле, – под ногами, и народная деревенская жизнь, которая вокруг, – перед глазами.

Третья точка

Художница. С нее-то мы и начали. Татьяна Козьмина, живущая в Старой Ладоге. Три точки совпали удивительно, едва ли не мистически, потому что Козьмина давно мечтала проиллюстрировать далевские поговорки-пословицы: она их видела. Даже рисовать начала. А тут как в сказке – заказ от издательства «Вита Нова»: иллюстрации к трехтомнику. Заказ работы, о которой мечтала, – это ли не счастье? Оно и есть.

Строго говоря, это и не иллюстрации даже. Это большие цветные литографии. Их печатал в Академии художеств на старом печатном камне – баварском известняке, на котором давным-давно печатались банкноты, опытный печатник Михаил Муськин. В книге (вернее, в книгах – трехтомник же) они воспроизведены фототипическим способом и очень хороши, но лучше их разглядывать так, как разглядывают литографии, – на стене в музее.

Они смешные, трогательные, печальные. Главным образом трогательные. Козьмина поняла, что пословицы и поговорки расположены где-то посередине между афоризмом и сказкой. Афоризм иллюстрировать почти невозможно. Есть исключения, конечно. Паскалевское «Меня ужасает вечное молчание этих беспредельных пространств. От него не заслониться креслом» – сюжет для сюрреалистической картины Сальвадора Дали или Рене Магритта. Философ, вцепившийся в подлокотники кресла, на краю Вселенной. Но это, повторюсь, исключение. Сказочность пословиц и поговорок предполагает сюжет и характер, поместившийся в этом сюжете. Бытовая или сказочная история, сжатая в одно предложение, – вот пословица.

Козьмина это поняла и приняла. Она вспомнила традицию народных лубочных картинок. Ее литографии можно пересказывать, как пересказывают истории. Причем в пересказе сразу обнаружится высокий символ, свойственный любому настоящему искусству. «И чем зеркальней отражает кристалл искусства мир земной, тем явственней нас поражает в нем жизнь иная, мир иной». Давно написал это Вячеслав Иванов, а верно.

«Церковь не в бревнах, а в ребрах» – мысль, в общем, ясна. На философском, мистическом жаргоне она звучит так: «Храм наш внутри нас». Вера – в тебе: не во внешнем исполнении культа и ритуала, но в твоем личном переживании, в твоих ребрах, а не в бревнах или камнях храма. Если бы мне довелось иллюстрировать эту поговорку, я бы изобразил богатый пышный собор, а рядом с ним – нищего, исступленного проповедника. Козьмина находит иной, парадоксальный и, в общем-то, правильный ход.

Голая красивая крестьянка купает в речке своего малыша, краснощекого бутуза-карапуза. На косогоре – деревянная церковка. Смысл пословицы высвечивается по-другому. Церковь – в счастье, в счастье материнства. В этой молодой матери, смеющейся, красивой, – земная церковь. Она дала жизнь человеку, что может быть божественнее?

«Горя много, а смерть одна» – тощий пес на будке, вытянувшийся в немом вое, похожий на длинную готическую часовню, открытая дверь избы, на утоптанной снежной тропинке еловые лапы. Поначалу я принял их за гигантские птичьи следы. Поразился сюрреалистической символике. Конечно, душа – крылата. Значит, и лапы у нее – птичьи. Ушла из этого дома, оставила на дорожке следы. Художница, когда я ей про это сказал, удивилась: «Да нет, никакой мистики. Это еловые лапы, упавшие с гроба, который вынесли. Знаете, в Старой Ладоге много старых людей. Они умирают. Их хоронят. И если несут на кладбище зимой, то с гроба падают еловые лапы. Остаются такие вот следы, в самом деле похожие на птичьи».   

«Пословицы русского народа, собранные Владимиром Далем». Литографии Татьяны Козьминой. Музей Г.Р. Державина