Чувство катастрофы

Фото: архив Дома кино
Этьен Андре, «Возвращение

Короткометражка приспособлена для чувства. Короткая история – анекдот или новелла. В новеллу или анекдот всегда вжато нечто резкое, колющее, неуютное. Смягченное: в анекдоте – юмором, в новелле – стилем. А может быть, и усиленное и тем и другим. Кроме того, короткий метр – вотчина молодых. А молодым больше свойственно чувство катастрофы. Мир обступает их грознее, чем людей с богатым житейским опытом. Любови надламываются, денег и времени на следующую короткометражку может не хватить. И вообще, непонятно, кто ты и что из тебя получится.

Парижские сезоны

В городе на Неве прошел фестиваль короткометражных фильмов «Парижские сезоны в Санкт-Петербурге». Во Франции в год производится до 2 тыс. короткометражных фильмов. Мечта Андрея Тарковского начинает исполняться. В 1970-х годах он говорил, что кино – еще не искусство: слишком много в нем от экономики и производства. Вот когда кино будет так же легко снимать, как писать ручкой, когда в нем появятся графоманы, тогда оно станет искусством. Тогда киношник будет решать исключительно эстетические задачи.

Высказывание провидческое, иронически-провидческое, потому что самый слабый из показанных на фестивале, самый графоманский фильм был переполнен цитатами из фильмов Тарковского. Но даже в этом слабом фильме был кадр, который мощно бил по глазам, как бритва в «Андалузском псе» Луиса Бунюэля. Парень, вернувшийся из горячей точки, валится на асфальт и блюет, изо рта у него медленно вываливается черный пистолет. Этот кадр дорогого стоит. Настоящая киношная метафора: вывернуть из себя ужас, который пережил, изблевать его.

Этот фильм и этот кадр вспоминаются потому, что чувство катастрофы выражено в них непосредственно, грубо, в лоб. Его можно описать приблизительно так: наш мир – уютный, удобный, цивилизованный – окружен бездной горя, нищеты, войн, голода. Наш мир – тоненькая пленочка над бездной. И пленочка эта может прорваться – мы не знаем, как и отчего это произойдет. Знание не для искусства – для науки. Мы только чувствуем хрупкость счастья, соседство беды.

«Возвращение»

По-французски – Au retour. Режиссер – Этьен Андре. Фильм черно-белый, очень сильный. Его хочется пересказать, хотя пересказать невозможно, как и любое произведение искусства. Из одного ряда переводишь явление в другой ряд и понимаешь свое бессилие, а все одно хочется… поделиться. По Сене медленно ползет баржа. Город пуст, и это сразу угадывается. На палубе стоит китайский юноша. Звучит закадровый голос, вслушиваешься в русский перевод и понимаешь, что это не французский, а китайский язык.

«Я вернулся в Париж спустя четыре года после 2046 года. Зачем? Не знаю. Хотел увидеть ту квартиру. То место, где была любовь, погибшая во время облавы…» Китаец выходит на пристани, бредет по пустым улицам: разбитые окна, мусор. Потом сидит в тесной квартирке. Хозяйка – красивая девушка с толстыми ногами и в такой мини-юбке, что можно сказать: это почти полное отсутствие юбки.

Девушка – не то чтобы хозяйка квартиры, она рассказывает: «Я недавно приехала в Париж. Поселилась в первой попавшейся пустой квартире. Недалеко от пристани. И вообще…» Китаец берет со стола тоненькую книжицу. Девушка аккуратно забирает ее у него, усмехается: «Это единственная моя вещь в этой квартире. История любви. Старая история. Тебе приготовить рис?» – «Нет, спасибо…»

Аким Шритамаван, «Поляроид» sever_564_045-1.jpg Фото: архив Дома кино
Аким Шритамаван, «Поляроид»
Фото: архив Дома кино

Девушка присаживается совсем близко к китайцу: «Уже поздно. Скоро закроют дом. Комендантский час…» Он вздыхает: «Тогда я пойду…» Девушка улыбается: «Нет, я к тому, что ты можешь остаться до утра…» Китаец смотрит на нее, закадровый голос: «Две любви в одном месте – как-то слишком много… для одного места…» Китаец вспоминает свою любовь и то, что было после нее. «После» особенно впечатляет. Подвал. Четыре парня, среди них и китаец, играют в карты и пьют вино. По радио механический четкий голос объявляет, в каком районе какие облавы.

Следующий кадр: китаец и девушка спят. Девушка просыпается, лезет в карман куртки гостя. Закадровый голос: «Они часто у меня останавливаются. Я не против, – вытаскивает бумажник, роется в нем. – Талоны… Зачем они мне в Париже? Здесь их не отоваришь. А куда я из Парижа денусь?» Ложится досыпать. Последний кадр. Утро, пустой вокзал, китаец, поеживаясь, стоит на платформе. Подходит обшарпанный поезд. Образцово. Всю историю, которой вроде и нет, смотришь не отрываясь, как детектив.

Между анекдотом и метафизикой

Большинство короткометражек, даже смешных, комедийных, посвящены этому. Великолепная пародия на фильмы ужасов «Поляроид» Акима Шритамавана – смешная и страшная одновременно. На низком житейском уровне – экранизация известного анекдота: «Знаешь, почему самка богомола убивает самца после соития?» – «Не знаю. Почему?» – «Чтобы потом не мучаться: позвонит – не позвонит…» На высоком метафизическом – вариация на гётевскую тему: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

Или ужасно. Друг Бориса Пастернака и Марины Цветаевой великий австрийский поэт Райнер Мария Рильке точно сформулировал: «Прекрасное – это та часть ужасного, которую может вместить наше сознание…» Вообще, искусство очень часто оказывается втиснуто в удивительный промежуток между анекдотом и метафизикой. И чем ощутимее анекдотичность и метафизичность, тем оно действеннее, реципиентнее.

Итак, «Поляроид». Молодой хлыщ с аккуратной бородкой поутру приводит себя в порядок. Поворачивается к девушке с трагическим, зловещим лицом древней богини: «Прости, должен тебе сказать. Не мог не сказать. Завтра приезжает Люси, так что…» Девушка наводит на хлыща фотоаппарат. Щелк. Парень исчезает. Девушка открывает альбом с фотографиями. То есть это не то чтобы фотографии – это вечно движущиеся кадры, остановленные, но длящиеся мгновения.

sever_564_045-2.jpg
Полина Гай, «Завтра будет лучше»
Фото: архив Дома кино

Один мужик отползает на карачках в угол комнаты, другой замахивается на предстоящее клюшкой для гольфа, третий в таком же ужасе таращится в объектив и машет руками, четвертый – тот самый хлыщ – лупит руками в невидимую стену. Девушка заходит в магазин фототоваров: «У вас нет пленки для „Поляроида“?» Молодой продавец улыбается: «Да что вы, ее не производят. Четыре года, как нет…» Девушка с интересом смотрит на продавца. Продавец с таким же интересом смотрит на девушку.

Любовь с первого взгляда. Без прелюдий к апофеозу. Парень и девушка в ее комнатке в полном счастье и полной раздетости. Парень протягивает любимой пленку: «„Поляроид“. Достал. Учти: один кадр…» Зритель хмыкает: «Ты ж ей тюрьму свою вручил…» И правильно хмыкает. Следующий кадр: парень сидит на диване и тянется к журнальному столику, на котором лежит фотоальбом. Девушка за кадром с чем-то возится, что-то такое устанавливает. Парень открывает альбом, и в полном потрясении: «Что это?» Девушка усаживается рядом, закрывает альбом, целует любимого: «Подожди, потом объясню». Щелк. Парень и девушка исчезают. Все. Остановила мгновение счастья, как прежде останавливала мгновения несчастья, одиночества, покинутости.

«Завтра будет лучше»

Но больше всего мне понравился фильм Полины Гай «Завтра будет лучше». Случайность – логика фортуны. Фильм странным образом похож и не похож на фильмы почти однофамилицы парижанки – русского режиссера Валерии Гай-Германики. Похож героинями, социальным материалом, из которого сделан. Не похож четкостью, чуть ли не статуарностью. У кирпичной стены стоит молодая девчонка, смотрит прямо в камеру, на нас, на зрителей, взглядом уничтожает расстояние между нею и нами.

Рассказывает: «Меня зовут Жермена. Мне 24 года. С мамой стала ссориться с 16 лет, когда она нашла у меня противозачаточные. Собачились страшно. В 18 лет убежала в Париж. Сошлась с парнем. Мне с ним было весело. Уехали на юг Франции. Родила сына. Парень мне надоел. Я вернулась в Париж с сыном. Живу сейчас у подруги. Сложно, конечно, документы-то у меня на юге остались…»

Начинается история. Две девчонки, одна – Жермена, другая – нам пока не знакомая, у поломанного радиатора. По-нашему, это скорее электрообогреватель, только приделанный к стене. «Селина, ты меня извини, вчера этот придурок меня совсем достал по телефону. Я и долбанула по радиатору» – «Это ты зря сделала…» – «Конечно зря…» Фильм настолько четок и статуарен, что мало-мальски опытный зритель догадывается, какой будет следующий кадр, но это фильм не портит.

Так и есть, у той же кирпичной стены стоит другая девчонка и тоже рассказывает: «Меня зовут Селина. Мне 20 лет. Когда у мамы появился хахаль, она отдала нас с братом в деревню к дяде. Дядя лупцевал меня страшно. Один раз так ахнул об стену – решила, что так в этой стене и останусь… барельефом. Мне это надоело. Я убежала в Париж. Живу в общаге. Сейчас сложно. У меня подруга без документов и с ребенком. Если комендантша узнает, могут выгнать. Ладно. Ерунда. Завтра будет лучше». Чуть морщится и улыбается. Парижанка так улыбается, что как-то веришь в то, что завтра будет лучше.

Дальше – бестолковый день двух безработных, молодых парижских обормоток. Встречаются с приятелями, возятся с ребенком Жермены, ищут радиатор. И все это перемежается рассказами у кирпичной стены, каковые и придают фильму четкость, статуарность и не педалируемую, но тем более сильную моралистичность. Потому как на глазах у зрителей происходит столкновение двух характеров – мягкого, всепрощающего и резкого, не прощающего ничего.

Селина: «Я встречаюсь с мамой в Париже. Такие странные встречи… Она чувствует передо мной вину. Я это вижу. А я ее не виню. Честно. Ни ее, ни ее хахаля. Жизнь, всякое бывает. Не знаю, как я на их месте поступила бы. Может, так, а может, и не так. Не виню, честно…» Жермена: «Он не хотел ребенка. Хотел, чтобы я сделала аборт. Когда я рожала, не пришел в роддом. Пил где-то с приятелями. Я его послала подальше. Забрала сына и уехала в Париж. Это – мой сын…»

В конце фильма и дня две девушки находят радиатор в заброшенном доме, в старых парижских новостройках 1960-х годов. Идут по темному пустому зданию. Селина освещает дорогу фонариком и волнуется, Жермена ее успокаивает: «Да не трясись ты так, никого здесь нет…» Вышибает дверь ногой: «О, вот и радиатор». Отдирает обогреватель от стены: «Пошли…» Спускаются по лестнице и слышат, как хлопает дверь и кто-то начинает подниматься по лестнице. Опрометью бросаются наверх, разбивают фонарик, но радиатор из рук не выпускают. Выбираются на крышу. Под ними – Париж. Обе тяжело дышат. Жермена смеется: «Что, мать, старые мы для таких приключений?»           

Дом кино. Фестиваль французских короткометражных фильмов «Парижские сезоны в Санкт-Петербурге»