Свобода и профессионализм

Культура
Москва, 03.12.2012
«Эксперт Северо-Запад» №48 (595)
Джаз – своеобразное исследование музыки музыкальными же средствами, считает израильская джазовая пианистка Анат Форт

Фото: http://www.anatfort.com

Джаз – это свобода. Воплощенная в музыке мечта о свободе. Выходит к фортепьяно худенькая девушка, израильская джазовая пианистка Анат Форт. Усаживается, ставит у ножки фортепьяно бутылку с водой, начинает играть то, что ей хочется, и так, как ей хочется. На глазах (или скорее в ушах) рождается музыка, музыкальная история. Потом Анат может даже пересказать ее словами. Если захочет…

А потом в ее музыкальные истории включается прекрасный израильский ударник Яки Леви. Оба – Яки и Анат – живут в музыке, в ритмах, в синкопах, в пересечении созвучий. Они участвовали в Международной неделе консерваторий, проходившей в Петербурге. Перед окончанием концерта Анат Форт подошла к краю сцены и сказала: «В зале – отличный русский джазовый пианист Андрей Кондаков…» Зал захлопал, а она продолжила: «Андрей, может, согласишься сыграть со мной?» Кондаков поднялся на сцену и со смущенной улыбкой ответил: «Самое смешное – мы не знаем, что будем играть…» Сели и заиграли, да как! Соревнуясь друг с другом, друг другу помогая. Это тоже джаз – высочайший профессионализм, прикидывающееся легкой игрой мастерство. Они ведь связаны – свобода и профессионализм. Настоящий мастер, настоящий профессионал свободен. Об этом, и не только об этом, мы поговорили с Анат Форт.

– Что привлекло вас в джазе? Импровизация или что-то еще?

– Думаю, свобода, которую джаз обеспечивает, и возможность исследовать музыку через импровизацию. Когда я открыла джаз для себя с этой стороны, была привлечена к нему всей душой. Ведь импровизация и дух свободы – одно и то же. Когда я была подростком, заинтересовалась джазом. Слушала его, но никогда не думала, что стану джазовым музыкантом. Да, я любила слушать джаз, но еще не понимала, что джаз – это все музыкальные возможности одновременно. Я поняла это в юности и во время армейской службы. Вот тогда и решила всерьез заняться джазом.

Мои родители очень любят музыку, она всегда звучит в нашем доме. Но джаз, когда я начала им заниматься, был для них чем-то абсолютно новым – неслыханным, если можно так выразиться. Но родители всегда меня поддерживали. Даже если не знали, чего я точно хочу и как повернется моя жизнь, они всегда были за меня и за мои занятия. Они были за моей спиной как опора, как тыл. И, надо сказать, они медленно, постепенно начали понимать, что такое джаз и как он работает. Родители ходят на все мои концерты в Израиле.

– У вас есть русские корни?

– Да, русские корни в старой, так скажем, версии. Один мой дедушка – из Риги (я никогда там не была), остальная часть моей семьи – из мест, которые сначала были русскими, потом польскими, потом снова русскими. Рижский дедушка приехал в Израиль в возрасте 16 лет. Работал в кибуцах: его профессия – сельское хозяйство. Отец – инженер, работает в области аэронавтики. А мама преподает сценическую технику Александра. Был такой артист, Фредерик Маттиас Александр, разработавший в начале века особую технику сценических движений. Нечто подобное делал в России Мейерхольд, назвавший свою сценическую технику биомеханикой. Благодаря технике Александра вы научаетесь правильно владеть своим телом. Это очень полезная вещь, и многие артисты, танцоры и музыканты-исполнители ее используют. Кроме того, эта техника – еще и замечательное терапевтическое средство.

Джазмены и клезмеры

– Интересуетесь ли вы клезмерской музыкой?

– Интересуюсь, даже играла в клезмерских ансамблях, когда жила в Америке. Не думаю, что это – отрасль джаза. Это особое направление в музыке, которое теснее прочих музыкальных течений связано с джазом. Есть много интересных вещей, которые джазовые музыканты делают с клезмерской музыкой, а клезмеры – соответственно с джазовой. Но от этого ни джаз не делается клезмерской музыкой, ни клезмерская музыка – джазом. Клезмерская музыка, если ее играют не джазмены, не обладает таким количеством реализованных возможностей.

– У вас есть любимый клезмерский музыкант?

– Я не считаю себя таким уж знатоком этой музыки. Могу назвать любимых джазовых, даже классических музыкантов, а в этом случае, конечно, могу назвать любимого клезмерского музыканта, однако я понимаю, что не могу судить об этом как эксперт. Мне очень нравится Гиора Фейдман, но, повторюсь, я не могу говорить о своих вкусах и предпочтениях в этой музыке профессионально, хотя и играла в юности в клезмерском ансамбле.

– Когда вы познакомились с ударником Яки Леви?

– Полгода назад мы играли вместе – не на концерте, а на таком, простите за просторечие, джазовом междусобойчике. С тех пор мы всегда играем вместе.

– Джаз больше приспособлен для одиночного исполнения или ансамблевого?

– В джазе лучше играть с кем-то, потому что более интересно то, что вы можете исследовать вместе. Джаз – это ведь своеобразное исследование музыки музыкальными же средствами. Так что джаз, конечно, больше приспособлен для ансамблевого исполнения. Что касается меня, то я люблю все. Можно сказать, что у тебя больше свободы, когда играешь один, но и ответственности больше. Конечно, когда играешь с кем-то, ты вынужден приноравливаться к этому кому-то, но при этом странным образом у тебя открывается больше возможностей.

Но я люблю равновесие, поэтому люблю играть и соло, и дуэтом, и трио. Я вообще все люблю уравновешивать в своей жизни. Солировать или играть в большом ансамбле не в качестве лидера, исполнять чужую музыку, собственные композиции – мне все интересно. Однако для слушателя джаза интереснее всего, конечно, ансамблевое исполнение. Интересно слушать, как люди сотрудничают, как свобода одного не мешает, а помогает свободе другого.

– Ваше приглашение Андрея Кондакова в качестве партнера на концерте было абсолютно импровизационным?

– Мы познакомились за день до концерта. Он пришел на репетицию, представился и сказал, что хотел бы поиграть. Я сказала: «Прекрасно». Так что на концерте мы впервые играли вместе.

Люди чувствуют тебя

– Ваш любимый джазмен – образец, идеал джазового музыканта?

– Их очень много. Но человек, которого я очень люблю и ценю, с которым была счастлива сотрудничать, – Пол Моушен (Paul Motian). Чудесный музыкант, ударник, композитор. Он играл со всеми музыкантами, которых я тоже очень люблю. Он был очень свободен в своем подходе и к музыке, и к жизни. Любую работу начинал как с белого листа, будто он – новичок и ничего не знал до этого. Для меня Моушен – один из самых вдохновляющих партнеров. Он из Нью-Йорка, играл с Биллом Эвансом, Кейтом Джарреттом, Полом Блеем, Джо Ловано, Биллом Фризеллом.

– Вы второй раз в России…

– Была только в Петербурге, мне очень нравится этот город. Хотела бы иметь больше времени, чтобы его как следует осмотреть. Наверное, это удастся сделать в следующий раз. Прошлый раз играли на фестивале, на открытой площадке, слушатели были очень милыми, интеллигентными. На нынешнем концерте играть – настоящее удовольствие, потому что ты чувствуешь, что люди чувствуют тебя, а ты – их. Конечно, Петербург особенный, наверное, поэтому он напоминает мне сразу несколько городов: Амстердам из-за каналов, Венецию по той же причине, а в некоторых местах другой удивительный город – Париж.

Думаю, ближе всего, роднее всего я связана с Нью-Йорком, потому что очень многие важные вещи, которые произошли со мной, могли произойти только в нем. Не только потому, что я там училась музыке, нет: это встречи с людьми, работа, исполнение музыки в клубах, в компаниях и учеба. Пол Моушен, например, привел меня в ECM records – звукозаписывающую компанию, которая стала выпускать мои диски. Из Нью-Йорка вы можете попасть в любое место, это самый открытый город мира, там все есть и всё есть.

– Интересуетесь советским и постсоветским джазом?

– Вы говорите о русских музыкантах, которые живут в России, или о русских музыкантах, которые живут в Израиле или Нью-Йорке? Их довольно много…

– И о тех, и о других, но сначала о тех, кто живет в России…

– На самом деле это абсолютно неважно. Если музыкант хороший, все равно, где ты живешь. Я знаю не слишком много людей отсюда, например Андрея Кондакова. Он – прекрасен. Замечательный музыкант Леонид Сендерский. Блестящий саксофонист, мы встречались в Израиле. Он очень молод, поэтому он – другой, не такой, как я, Леви или Кондаков. И это хорошо. Что же до русских, живущих и играющих джаз в Израиле, то их так много, что даже не могу припомнить, кого бы назвать. Я не придаю значения национальным различиям в джазе. Для меня нет таких понятий – русский джаз, шведский джаз. Джаз есть джаз. Если это хорошо, то это хорошо.

Конечно, национальные особенности существуют, но нужно быть очень осторожным, когда о них говоришь. Потому что если ты слишком выделяешь национальные рамки, то теряешь дух свободы, исследовательский дух джаза, ограничиваешь себя. Можно обозначить для себя, что этот парень играет, как немецкий джазмен, этот – как шведский, но мне об этом неинтересно думать, это – ограничивает. 

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №48 (595) 3 декабря 2012
    Развитие территорий
    Содержание:
    Край отчаянья и надежды

    Судьба заполярной Амдермы и других северных поселков зависит от четкого понимания федеральными властями, как будут развиваться арктические территории

    Реклама