Скромная жемчужина

Культура
Москва, 01.04.2013
«Эксперт Северо-Запад» №13 (610)
У каждого собирателя – свой критерий отбора материала. Был он и у братьев Ржевских: они собирали красивое

Скоро Русский музей празднует юбилей. Состоятся юбилейные выставки, один день будет объявлен днем бесплатного посещения. Но есть в этом замечательном музее одна жемчужина – она, как в раковину, спряталась в три зала Мраморного дворца. Это коллекция петербургских собирателей братьев-близнецов Ржевских. Ее надо посмотреть обязательно. Можно в юбилей, можно до юбилея или после.

Братья

Они были инженерами, собирателями, коллекционерами и… реставраторами. В советское время хранителями и драйверами гуманитарной культуры оказались… технари – физики, математики, инженеры. Под гром споров о «физиках и лириках» и про то, «нужна ли в космосе ветка сирени», именно они стали слушать, петь и сочинять бардовские песни, собирать сборники стихов Мандельштама и Пастернака, коллекционировать старые картины и графику.

У братьев Ржевских к собирательству был еще один импульс – семейный. Их мама, Ида Ильинична Ржевская (Шлапоберская), дочь кузнеца и владельца каретной мастерской в Разливе, стала модной портнихой. В своем ателье на Вознесенском обшивала знатных дам. После революции у нее сохранились и платья, и вышивки, а к ним она стала собирать коллекцию быта убитой эпохи и уничтоженного социального слоя. Отец, Александр Абрамович Ржевский, был страстным книжником. Собирал книжную коллекцию.

В семье было три сына. Старший, Борис, и младшие, Яков и Иосиф. Началась война. Родителям удалось эвакуироваться из Ленинграда. Борис, инженер, отказался от брони и пошел на фронт. Погиб летом 1941-го. Младшие ушли на фронт позже. Яков попал в пехоту, Иосифа взяли в радиоразведку.

После войны в ленинградскую квартиру вернулись отец, мать и два сына-фронтовика. Разумеется, от коллекций матери и отца и следа не осталось. Ида Ильинична больше всего горевала о самом красивом платье, которое она сделала на заказ перед самой революцией для некой госпожи Ольги. Заказчица платье не забрала – стало не до нарядов, а портниха сберегла свою работу. И вот эта работа исчезла.

Вот тогда братья и начали собирать свою коллекцию. Они восстанавливали пространство своего детства. Из убогого советского быта приходили домой и попадали в сказку – романтическую сказку мира изящества и уюта, идиллии. Они с самого начала были реставраторами. Сначала собирали картины и графику, потом – старую мебель, старые часы. Все то, что безжалостно вышвыривалось на помойку, когда семьи переезжали из коммуналок в центре в отдельное жилье на окраинах. В малогабаритную квартиру не всунешь не то что гигантский шкаф из орехового дерева, но и столик-бобик будет в ней нефункционален.

Покореженные, грязные изделия фирм Генриха Гамбса, Давида Рентгена и прочих братья принялись реставрировать. Овладели этим ремеслом и вовсю его применяли. В начале 1960-х годов они познакомились с молодыми, мало или вовсе не выставляющимися художниками и стали собирать и их картины и графику. Так вместе с произведениями Айвазовского, Врубеля, Петрова-Водкина, Бенуа, Венецианова, Кустодиева, Машкова у Ржевских оказались полотна ныне известных современных художников Всеволода Ведерникова, Александра Белкина, Александра Шендерова.

Проиллюстрировал, скажем, Александр Белкин «Старуху» Хармса под впечатлением от прочитанного и по велению души. Эту хармсовскую сюрреалистическую вариацию на тему «Преступления и наказания» тогда в России вообще никто не издавал, с иллюстрациями или без оных. А Ржевские взяли и приобрели у Белкина один рисунок. Да какой! Пожалуй, это лучшая хармсовская иллюстрация, мной виденная. Сохранились ли у художника эти иллюстрации? И если сохранились, то как было бы здорово сейчас издать с ними повесть Хармса!

А потом Яков умер. Иосиф передал коллекцию в Русский музей. Примерная стоимость этой коллекции – 5 млн долларов, 500 полотен и графических работ, а считая предметы быта – 30 тыс. единиц хранения. Есть коллекционеры, которые любят себя – собирателя, владеющего богатствами, а есть собиратели, любящие вещи и красоту вещей. Братья Ржевские были из таких собирателей. Они принадлежали к удивительному поколению советских людей, соединивших в себе все лучшее, что было в дореволюционной и революционной России, принявших на себя все удары русской истории ХХ века. Им было очень тяжело в войну, нелегко после войны, да и теперь тем из них, кто жив, прямо скажем, непросто.

Иосиф Ржевский передал коллекцию в Русский музей с одним условием: она не должна быть разрозненна. Умные собиратели, передающие свои коллекции в государственные учреждения, так именно и поступают. В противном случае Кустодиев – к Кустодиеву, Петров-Водкин – к Петрову-Водкину, а статуэтка Гудона «Озябшая» – вообще в Эрмитаж: это же французский скульптор.

Был такой книжный коллекционер Рабинович, собиравший книги по морскому делу. Он передал свою коллекцию Публичке с тем же условием. Так что если вам доведется работать в каталоге Публички и увидеть странный шифр хранения – МБР, знайте, что эта аббревиатура означает: Морская Библиотека Рабиновича.

Иосифа Ржевского, который уже вышел на пенсию, взяли в Русский музей на работу – хранителем своей коллекции. Старик изумлял музейных работников военно-инженерной дисциплиной. Он ходил на работу… как на работу. От звонка до звонка. Сам организовывал экспозицию. В залах Мраморного дворца он восстановил обстановку их с братом квартиры на Чайковского, даже кухню с газовой плитой и раковиной. Надо учесть, что размеры залов дворца побольше, чем их квартира, тем не менее ему удалось создать ощущение их жизни – в тесноте искусства, да не в бытовой обиде. Все стены были увешаны картинами и графикой.

Когда Иосифу объяснили, что в музеях не от жадности не экспонируют графические работы, а потому, что графика выцветает от яркого света и ее хранят в запасниках, выставляя только на время, он сам аккуратно и безукоризненно натянул на все акварели и рисунки особую светозащитную пленку. А потом он умер.

А зимой 2010 года Мраморный дворец потек. Все жители нашего города запомнили ту зиму: осталось очень мало крыш, не расколотых скалывателями льда. Крышу Мраморного не миновала чаша сия. Фонд графики пришлось переместить туда, где размещалась коллекция братьев Ржевских, а саму коллекцию – ниже этажом. Ее организация вследствие этого перемещения изменилась: экспозиция стала меньше, графику убрали, поскольку и под светозащитной пленкой она портится. Картин стало меньше. После реставрации залов обещают все восстановить в прежнем виде. Хорошо бы…

Коллекция

Братья отреставрировали и починили все напольные часы в своей коллекции. Поэтому они ходят. Не тиканье, но полновесный ход старинных часов слышен, пока бродишь по выставке. Время от времени часы мелодично бьют или звенят. Это очень красиво. У каждого собирателя свой критерий отбора материала. Кто-то собирает живопись XVIII, кто-то – начала ХХ века. Кто-то передвижников, кто-то – мирискусников, кто-то – русский авангард.

Свой критерий был и у братьев Ржевских. Они собирали… красивое. Им было совершенно все равно, что Константин Маковский – светский портретист, а Сергей Светославский – поздний передвижник с сильной социальной темой; что Александр Бенуа – мирискусник-западник, а Дмитрий Стеллецкий – мирискусник-славянофил; что Илья Машков – авангардист, «бубново-валетец», а Михаил Врубель – символист, близкий к югенд-стилю. Главным для них была – красота. Не самый плохой критерий.

Поэтому лейблом их собрания стал портрет кисти неизвестного художника конца XVIII века: девочка в белом бальном платье с алой розой в руке. В самом деле, это один из самых красивых портретов, который я когда-либо видел. Бледная девочка смотрит на зрителя женским взглядом. Набоковский Гумберт Гумберт пал бы на колени перед этим портретом с восклицанием: «Лолита стародавних времен!» Действительно, сила этого портрета в сочетании хрупкого подросткового девичества и мудрого, если не все, то многое понимающего женского взгляда.

Покуда я разглядывал «Лолиту стародавних времен», за спиной услышал: «Ой, а это что за графиня?» Не мог не подойти. Графиня оказалась второй женой разночинца и журналиста, издателя крупнейшей газеты дореволюционной России Алексея Сергеевича Суворина, гимназической подругой его дочери от первого брака. С падчерицей отношения у нее не сложились. Ее изобразил Маковский. И так изобразил, что возглас был совершенно закономерен. В самом деле, графиня. Не только потому, что сидит в шикарном кресле с позолоченными подлокотниками, но осанка, взгляд – все как полагается… Графиня и есть графиня.

Во втором зале, вернее зальчике, чуть было и сам не вскрикнул. Этот портрет замечаешь сразу. Он висит сбоку, вокруг него милые пейзажи Бакаловича и Дубовского – нежные, ласкающие взгляд. Они – фон, на котором сразу обнаруживаешь: не ты смотришь, а на тебя смотрят. Пожилой угрюмый мужчина в куртке мехом наружу смотрит из холста так, что чувствуешь его взгляд. Портрет репинской силы. Я поискал глазами табличку: не Репин ли? И охнул.

Нет, не Репин, но его любимая ученица – дочь последнего коменданта Петропавловской крепости Марианна Веревкина. «Мужской портрет (Литвин)». В Западной Европе Веревкина больше известна, чем в России. В Мюнхене есть улица, упирающаяся в тамошний музей изобразительных искусств, в знаменитую Пинакотеку, названная ее именем. И как названная! Weg der Marianna Verjofkin – «Путь Марианны Веревкиной». Трудитесь, художницы, глядишь, и доберетесь до Пинакотеки!

Она была в числе создателей и участников знаменитого художественного мюнхенского объединения «Голубой всадник». Ее признают одной из крупнейших авангардисток начала ХХ века. В России я до сих пор не видел ни одной ее картины – все они на Западе. Но… на Западе нет ни одной из картин реалистического – репинского периода творчества Веревкиной. И вот такая работа – в художественной коллекции двух советских инженеров. Помимо, мягко говоря, высокой художественной ценности это – раритет из раритетов.

Есть еще два зала. В них – пышный натюрморт Машкова и такая же пышная, веселая «Масленица» Кустодиева, ранние пейзажи Аркадия Рылова, дивный натюрморт Владимира Лебедева, более известного своими великими иллюстрациями к детским книжкам, ностальгический ночной Париж Исаака Бродского, писанный в голодном и холодном Петрограде 1920 года. Есть там одна картина, столь же уникальная, как реалистический портрет кисти будущей неистовой авангардистки. Это пейзаж Кустодиева «Осень. Над городом. 1918 год».

Кустодиев – мощный художник, но ничего подобного он никогда больше не написал. По сути, это психологическая новелла о двух чеховских интеллигентах в гражданской войне. И чтобы описать ее, нужно обладать гением Чехова. А всего-то изображено: две человеческие фигурки в парке на горе над провинциальным городом.

Зачеркните и забудьте все, что я написал о коллекции братьев Ржевских. Это был мой путь к ним. Лучше сами сходите и посмотрите, не дожидаясь юбилея Русского музея. Заметите что-то свое, мной не замеченное. 

У партнеров

    Реклама