Жила-была женщина…

Культура
Москва, 01.10.2019
«Эксперт Северо-Запад» №10 (771)
Живое, теплое повествование. Прекрасная женская проза про судьбу женщины

Жила женщина. Красивая. Даже в старости красивая. О ней и книга. Ее книга под названием «Я с мертвыми не развожусь!..». Екатерина Лившиц (Скачкова) именно так сказала прокурору, к которому ходила узнавать, что с ее мужем, по­этом и переводчиком Бенедиктом Лившицем, арестованным в 1937 году. Прокурор объяснил ей, что «десять лет без права переписки», без вариантов. И тут же предложил вариант: «Выходите за меня замуж». Получил в лоб: «Я с мертвыми не развожусь…» Ну а Екатерина Лившиц получила концлагерь и ссылку. Как говорят уголовники, чей вокабуляр медленно и верно становится общепринятым языком: «За базар надо отвечать». Ответила.

Книга и судьба

Книга не совсем ее, хотя составлена в основном из ее текстов. Чрезвычайно умело составлена ее молодым (теперь уже пожилым) другом и помощником Павлом Нерлером. Получился (при всей научной точности) роман, художественное произведение. Из тех книг, про которые Уолт Уитмен писал: «Нет, это не книга, камарадо, тронь ее и тронешь человека». Живое, теплое повествование. Прекрасная женская проза про судьбу женщины. А судьба такая. В юности во время гражданской войны оказалась в Киеве. Занималась в балетной студии сестры Вацлава Нижинского, не менее знаменитой балетмейстерши Брониславы Нижинской.

Вот так старая женщина вспоминает о годах своей юности: «Помню Киев в гражданскую войну — страшный, обстреливаемый, с мертвыми, валяющимися на мостовых. (…) В моменты затишья мы учились, я перебегала Золотоворотский скверик, от которого тогда сохранялись только два параллельно расположенных обломка стены, скрепленные накрест железными прутьями. В Киеве военных лет, как это ни странно, кипела театрально-художественная жизнь. (…) Ах, Броничка, Броничка! Мы все по-институтски буквально обожали ее. (…) Она навсегда отравила нас любовью к искусству. (…) 65 лет назад ее система казалась необыкновенным новшеством, вернее, дерзновением, а может быть, даже и дерзостью. Мы в ее руках были материалом, из которого она лепила свои динамические скульптурные композиции».

В Киеве Катя (тогда Скачкова) познакомилась с вернувшимся с фронта поэтом Бенедиктом Лившицем. Воевал с 1914 года. Георгиевский кавалер. Списан вчистую: тяжелая контузия. До войны был футуристом. Соавторствовал в сочинении лихих манифестов русских авангардистов. Его воспоминания о той поре «Полутораглазый стрелец» — неоценимый источник по истории художественного авангарда в России. К тому времени Бенедикт Лившиц расстался с юношеским эпатажем. Его стихи 20–30-х годов идут по разделу «неоклассика». Наверное, это некий закон или некая едва ли не арифметическая закономерность развития художника, поэта, человека искусства. Тот, кто начинал эстетическим хулиганом, авангардистом, исчерпывает эпатажный ресурс. Ему это становится скучно. И, наоборот, кто начинал строгим реалистом, в какой-то момент не может не впасть, как в дерзость, в лирическую непростоту, едва ли не в заумь.

Но это в скобках. Мы о женщине. Бенедикт Лившиц и Екатерина Скачкова полюбили друг друга. Женились. Родители Кати, у которых еще осталось что-то от дореволюционного времени, подарили ей драгоценности, зашили в туфельки по империалу — на счастье и богатство. Чудом сохранившиеся драгоценности помогли потом Екатерине Лившиц выжить. Бенедикт и Екатерина переехали в Петроград в 1921 году. Дружили со всей писательской и художнической компанией второй столицы страны: с Хармсом, Введенским, Ахматовой, Кузминым, Мандельштамом. Вдвоем с Мандельштамом Бенедикт Лившиц сочинял эпиграммы.

По-моему, несмешные, но красивые. Скажем, на переводчика Давида Выгодского и его брата, издателя: «На Моховой семейство из Полесья / Из двух газет построили шалаш / Для ритуала, для раввинских каш — / Испано-белорусские отчесья. / Осьми вершков, невзрачен, бородат, / Давид Выгодский ходит в Госиздат / Как закорючка азбуки еврейской, / Где противу площадки брадобрейской, / Такой же, как и он, небритый карл, / Ждет младший брат — торговли книжной ярл…» Это не эпиграмма, а начало оды. По-моему.

Деньги Бенедикт Лившиц зарабатывал переводами. В основном с французского. Перевел, например, на мой взгляд, лучший роман о революции и революционере «Боги жаждут» Анатоля Франса, несчетно переиздававшийся в советское время. Фраза из этого романа о художнике, ставшем судьей ревтрибунала, Эваристе Гамлене, так переведена Бенедиктом Лившицем, что раз прочтешь, не забудешь: «Он был непостижим. Все люди непостижимы».

Впрочем, к переводам прозы Бенедикт Лившиц относился не очень серьезно. Вплоть до того, что, когда дело доходило до описания одежды, он сажал переводить текст свою жену, Екатерину. Будет он разбираться, что такое «каррик» и как этот «каррик» переводить надо. А? Такое слово и в русском есть? Мужской костюм конца XVIII века, свободное пальто с несколькими воротниками? Ну и хорошо, примечание внизу поставь, сноску. Переводы поэзии — другое дело. Французской и грузинской. Ефим Эткинд во внутренней рецензии на переиздаваемую антологию переводов Лившица «От романтиков до сюрреалистов» писал: «В области поэтического перевода Б. Лившиц стоит в ряду с лучшими мастерами этого искусства, ставшими классиками нашей литературы».

У Бенедикта и Екатерины Лившиц родился сын, Кирилл. Они называли его Кика. В 1937 году Бенедикта Лившица арестовали. Старая женщина потом описала этот арест: «В коридоре, против моей комнаты, сидел дворник, уныло свесив голову, он просто хотел спать. Было пять часов утра. Я пошла к мужу. Шторы в его комнате не были раздвинуты, горел яркий вечерний свет. Два человека в военной форме стояли посередине. (…) Обыск длился более 12 часов, и все это время я либо ждала рядом с ним, либо даже у него на коленях. Сын пошел в школу, и, когда он вернулся, я позвала его к отцу. Они сидели лицом к лицу, и отец что-то говорил сыну. Мальчик смотрел ему в глаза и только молча кивал головой. Я никогда не спрашивала сына, что говорил ему отец».

Кика и все, что было после…

А вот эта тема в книге и вовсе на разрыв. Кика хорошо учился в школе, но был непоседлив. Однажды, когда он вертелся на скучном уроке, математичка, задуренная пропагандой до степени полной бесчеловечности, крикнула мальчику: «Твой отец — враг народа. Он дал тебе задание разлагать советскую школу!» Кика бросился на нее с кулаками: «Я вас убью!» Его выгнали, маму арестовали. Мальчика должны были отправить в детдом, но над ним оформил опекунство друг Бенедикта Лившица, переводчик Алексей Шадрин, сам только что из тюрьмы. Маму отправили в лагерь. Началась война. Кика подделал свидетельство о рождении, добавил себе лишний год и пошел на фронт добровольцем. Погиб на фронте в Сталинграде. Похоронен в братской могиле у Мамаева кургана. Потому что родители воспитали его честным, благородным, смелым человеком, а не жандармской мразью.

Екатерина Лившиц выжила. Вернулась в Ленинград. Добилась реабилитации мужа. Своей реабилитации. И вот тут я снимаю шляпу перед этой женщиной сугубо. И без того ей стоит в ноги поклониться, но вот это — высший пилотаж. Это — правильно. Она добилась того, чтобы ей выплатили и выплачивали гонорары за издание переводов ее мужа. А переводы (без указания переводчика) выходили и после гибели Лившица. Повторюсь, правильно поступила женщина. Государство убило ее мужа, переломало ей жизнь, ее сын погиб на фронте, почему она не может получить от этого государства то, что принадлежит ей по праву наследования?

Кроме того, у нее остались драгоценности. Как? О, это интересная история, свидетельствующая о высочайшем профессионализме чекистов. Драгоценности были спрятаны в комнате мужа. Доблестные работники органов, проводившие тщательный обыск, вывезшие (а потом уничтожившие) весь архив, все рукописи Бенедикта Лифшица, не нашли то, что было спрятано. Дверь была, само собой, опечатана. Друг Бенедикта и Екатерины Лифшиц, искусствовед и (как выяснилось после его смерти) замечательный писатель, взломал печать, открыл дверь, нашел драгоценности. Закрыл дверь, снова запечатал — гербом с пятикопеечной монеты. Драгоценности сохранил и после того, как Екатерина Лившиц вернулась в Ленинград, отдал ей сохраненное. Так что ей было на что жить.

У нее появились молодые друзья. Молодые люди, интересующиеся настоящей историей ХХ века в России, жадно расспрашивающие уцелевших, как все было на самом деле. Среди них Павел Нерлер. Он и упросил Екатерину Лившиц записать все, что она помнит. Она записала. Записала немного. Жизнь была такая, что трудно, мучительно ее вспоминать. Помимо этого она и Нерлер пытались переиздать стихи и мемуары Бенедикта Лившица. Попытки увенчались успехом только в 1988 году. В том же году уже очень больная и очень старая Екатерина Лившиц умерла. Успела подержать в руках корректуру книги своего мужа, но до выхода самой книги не дожила. В этом году Павел Нерлер собрал все мемуарные свидетельства Екатерины Лившиц, почти все ее письма, письма с фронта ее сына, добавил два стихотворения Бенедикта Лившица, посвященные жене, снабдил книгу прекрасным предисловием: «Офицерская косточка, балетные пачки, перешитый бушлат», великолепными комментариями и издал.

 

Лившиц Екатерина Константиновна. Я с мертвыми не развожусь!.. Воспоминания. Дневники. Письма. Сост., вступ. ст. П. Нерлера, примеч. и указ. П. Нерлера и П. Успенского. — М., Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019 — 399 с.

У партнеров

    Реклама