Равенство как утопия

Экономика и финансы
Москва, 18.11.2019
«Эксперт Северо-Запад» №11 (772)
В вопросах преодоления неравенства, при сохранении задачи развития регионов, крайне сложно найти золотую середину: ставка на драйверы ведет к росту неравенства и социальной напряженности, а сглаживание острых углов замедляет развитие. Пока что выверенные маневры — не самая сильная сторона власти

Наличие острых неравенств отмечается в России абсолютным большинством: не видят их лишь 2% населения и только 9% не страдают от них сами (данные на 2018 год) — таковы результаты исследования заведующей Центром стратификационных исследований НИУ ВШЭ Светланы Мареевой. Рейтинг самых болезненных неравенств возглавляет неравенство по доходам — его отмечают как наиболее болезненное для общества в целом 84% населения, а как болезненное лично для себя — 69%.

На основе данных опроса прослеживается любопытная тенденция: по всем приведенным пунктам респонденты (в среднем) свое положение оценивают выше, чем общее по стране. Теоретически это может означать либо отсутствие 100-процентной репрезентативности в выборке, либо подверженность преимущественно негативным новостям и оценкам о жизни в стране.

Тем не менее сравнение с данными 2012 года показывает, что представления россиян за этот период заметно трансформировались и основной тенденцией стало снижение толерантности к степени общественного неравенства и рост запроса на социальную однородность, указано в исследовании ВШЭ. При этом ответственным за существование неравенств россияне считают государство.

Флагман неравенства

Борьба с бедностью стоит на повестке дня далеко не первый год, а ее эффективность оставляет желать лучшего. В «Основных направлениях бюджетной, налоговой и таможенно-тарифной политики на 2020 год и плановый период 2021 и 2022 годов» предусмотрено, что меры государственной политики по поддержке доходов граждан будут включать ежегодное установление МРОТ в размере величины прожиточного минимума трудоспособного населения, поддержание уровней заработной платы отдельных категорий работников социальной сферы, проведение ежегодной индексации заработной платы иных категорий работников бюджетной сферы. Также предполагается поддержка семей с детьми и одиноких родителей. Эти меры обусловлены особенностью российской структуры бедности: значительную долю в ней имеют многодетные семьи и неполные семьи с детьми, вторая особенность — большое количество бедных работающих. Очевидно, что решение этих вопросов лежит и в плоскости экономического роста, помимо простого перераспределения доходов. Последнее в российской действительности обычно реализуется по принципу «отнять у бедных и отдать нищим».

Если обратиться к мерам социальной поддержки, то увидим следующую картину. Система социальной помощи на федеральном уровне имеет порядка 800 видов различных выплат и льгот (в денежном и натуральном виде), на региональном уровне — почти 13 (!) тыс. В итоге примерно 80% категориальных нуждающихся получают ту или иную помощь. Показательный пример: по сообщению Комитета по социальной политике Санкт-Петербурга, из 5,4 млн жителей Петербурга 3 млн человек — больше половины — получают ту или иную поддержку. При этом уровень бедности в Петербурге, по данным Росстата, — 7,2%.

По данным доклада Научно-исследовательского финансового института (НИФИ) «Развитие эффективной социальной поддержки населения в России: адресность, нуждаемость, универсальность», по состоянию на 2017 год госрасходы России на социальную поддержку составляют 3,2% ВВП, при этом весь дефицит бедности (то есть сколько денег не хватает малоимущим, чтобы обеспечить доход на уровне прожиточного минимума в региональном разрезе) составляет 0,8% ВВП.

Поэтому запускаемый государством переход от категориальной поддержки безотносительно уровня благосостояния к адресности этой поддержки (принцип нуждаемости) в целом правильная история. Однако краеугольным вопросом остается выработка критериев нуждаемости и оценка реального положения домохозяйств. Так, делать отсечку между бедными и небедными на уровне прожиточного минимума чревато социальным взрывом — огромное количество населения имеет доходы немногим выше прожиточного минимума, что никак не выводит их из фактически бедных. Яркий пример этому — волнения в Краснодарском крае в 2016 году по поводу отмены льгот на проезд «небедным пенсионерам», к которым отнесли лиц с доходами выше прожиточного минимума — в итоге пенсионеры уже с доходом в 8 тыс. стали считаться «ненуждающимися». В результате народных волнений льготы вернули.

Также применительно к выявлению «настоящих бедных» стоит и вопрос учета лиц с неофициальными доходами. Эта задача может решиться только при тесном межведомственном взаимодействии комитетов городских администраций и органов ФНС, Росреестра и т. п. В подавляющем большинстве регионов такая кооперация отсутствует, впрочем, темпы цифровизации госструктур позволяют надеяться на решение этой задачи в обозримой перспективе.

Но даже адресный подход, как ни парадоксально, может быть чреват масштабным недовольством. «Возьмите любой небольшой населенный пункт в российской глубинке, — приводит пример профессор кафедры экономической и социальной географии МГУ Наталья Зубаревич. — Наиболее уязвимой и нуждающейся более чем с 90% вероятностью будет многодетная семья пьющих маргиналов, а всего таковых около 5–7% населения страны. И представьте, как отреагируют остальные — те, кто работает и «крутится», — когда узнают, что в первую очередь помогать будут «вот этим». И это базовая проблема, она же ценностная. Правильный, но обычно не озвучиваемый ответ здесь таков: лучше уж помогать, чем потом на тюрьмы тратиться». В данной связи можно также вспомнить возмущение добросовестных налогоплательщиков, когда перед выборами президента провели «налоговую амнистию», простив неуплаченные имущественные налоги по 2014 год включительно — среди неплательщиков немалый процент по количеству и превалирующий по сумме составляли вполне обеспеченные люди, которые просто «забили» на уплату налогов.

Больше, чем просто бедность

Профессор НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге Даниил Александров подчеркивает, что неравенство внутри страны — главный драйвер политического развития.

Однако неравенство — более широкая проблема, чем бедность, хотя первая очевидная ассоциация возникает именно в связи с материальным расслоением.

Стремясь к обществу большей социальной однородности, большинство россиян все же имеют в виду не равенство доходов и условий жизни (41%), а равенство возможностей (59%).

Это соотношение, указано в исследовании НИУ ВШЭ, в последнее десятилетие было достаточно устойчиво, хотя по сравнению с 1995 годом доля выбирающих равенство возможностей в противовес равенству доходов заметно сократилась, что может отражать разочарование в «правилах игры», не способствующих генерации справедливых неравенств в глазах населения. Наблюдающаяся в долгосрочном периоде тенденция роста запроса на равенство доходов свидетельствует о том, что потенциал «продуктивности» неравенств, который можно было бы использовать в целях развития страны, постепенно сокращается.

«Смена внутриполитического вектора на внешнеполитический — сигнал о том, что политическая элита снимает вопрос о неравенстве населения с повестки дня, перенаправляя общественное внимание. Неравенство всегда было, есть и будет. И оно воспринимается людьми положительно только тогда, когда им кажется, что при росте неравенства у них есть шанс перейти в более высокую категорию. А сейчас работающие россияне перестают видеть свое будущее, и это проблема», — указывает в данной связи Даниил Александров.

Равенство и эффективность — всегда антагонисты, считает Наталья Зубаревич: «Если хотите выравнивать — отбирайте у сильных и отдавайте слабым. Если хотите развиваться быстрее — делайте упор на территории с конкурентными преимуществами — не стригите с них, а оставляйте средства на развитие, но при этом неравенство будет расти». Более наглядно это видно на примере стран «нового» Евросоюза, которые сделали упор на развитие территорий с конкурентными преимуществами, на крупные города и приграничные территории — при этом межстрановое неравенство сокращалось, но росло межрегиональное неравенство (внутристрановое), поскольку «сильные лошадки бегут быстрее». Поэтому задача состоит по большому счету в том, чтобы найти ту золотую середину, когда курицу, несущую золотые яйца, еще не зарезали, но и «низы» еще не «забузили», считает Наталья Зубаревич.

Максимальная дифференциация (неравенство) наблюдалась в России в «нулевые» — в период быстрого экономического роста. Классический пример — Санкт-Петербург, который серьезно отставал в 90-е от Москвы, начал развиваться в «нулевые» по доходам, в итоге «выстрелил», но даже в рамках одного города серьезно выросла дифференциация по доходам. Однако в целом в периоды экономического роста и соответственно роста неравенства средний уровень жизни растет. Сейчас снижается и дифференциация, и общий уровень (за исключением сверхбогатых). Соответственно органы власти на местах должны очень четко следовать генеральной линии государства. Посыл им примитивен, но вполне ясен, говорит Наталья Зубаревич и включает две составляющие: а) если у тебя «забузят», то тебе мало не покажется, и б) выполняй показатели.

ВЫБОР В ДИЛЕММЕ «РАВЕНСТВО ВОЗМОЖНОСТЕЙ — РАВЕНСТВО ДОХОДОВ» 24-01.jpg
ВЫБОР В ДИЛЕММЕ «РАВЕНСТВО ВОЗМОЖНОСТЕЙ — РАВЕНСТВО ДОХОДОВ»

«Дисбаланс между «идеалом» и «реальностью» опасен снижением доверия к власти и ее возможностям изменить ситуацию к лучшему. В этом отношении рост разрыва между ожиданиями и реальностью, как и тот факт, что Россия отличается от европейских стран по оценкам действий государства в негативную сторону, вызывают особое беспокойство», — считает Светлана Мареева. Вместе с тем, отмечает она в исследовании, толерантность большинства россиян к легитимным, в их представлениях, неравенствам, основанным на различиях в квалификации, усилиях и результатах, пока все же доминирует в российском обществе, и это может позволить реализовать продуктивную, стимулирующую роль неравенства.

Новости партнеров

Реклама