Россия как островок свободы

Культура
Москва, 21.06.2007
«Русский репортер» №5 (5)
2007 год был, как известно, объявлен годом русского языка и литературы. В Болгарии намечаются олимпиады и круглые столы. В Австрию привезено более 700 произведений русских и советских авторов, которые будут переданы в дар местному центру славистики. В Перу состоялся конгресс выпускников российских вузов из стран Латинской Америки. Глядишь на это все и думаешь: интересно, а кому и зачем вообще нужны сегодня наши язык и литература, и как учат русский в разных концах земного шара?

Але, Аня? Ваша мать дала мне ваш телефон. Я студент вашей матери. Я в Москве. Можем мы встречаться?»

Этот текст я слышу каждый год, в одно и то же время. Значит, на дворе апрель, и мамины американские студенты-слависты приехали в Москву на практику.

Казалось бы, студенты-слависты, выбирая русский язык в качестве основной специальности, которая их потом будет кормить, должны руководствоваться  здравым смыслом. А на поверку выходит — сплошная романтика: для многих из них Россия — опасная, но страшно притягательная страна, а главное, одно из немногих мест на земле, где царит настоящая свобода.

Крошечный университетский городок Афины (штат Огайо). Дорога к кампусам — в гору и через лес, пока дойдешь, распугаешь штук пятнадцать заполошных скунсов и барсуков и встретишь двух-трех оленей. Кафедра иностранных языков находится на вершине холма. Вот уже десять лет, как эта кафедра имеет к моей жизни самое непосредственное отношение: с 1997 года моя мама преподает там русский язык и русскую литературу. А я принимаю в этом горячее участие: помогаю составлять программу и периодически общаюсь со студентами.

Кафедра предлагает студентам на выбор четыре языка: французский, немецкий, испанский и русский. Славистикой там ведают Карен Эванс-Ромейн (славистка, специалист по Пастернаку) и Вера Белоусова (филолог, переводчик).

Мы с Карен сидим в маленьком кафе, стол завален бумагами — 20 ксерокопий рассказов Чехова. Мы должны отделить «Злого мальчика» от «Хамелеона», придумать десять тем сочинений и составить программу Russian hours («Русские часы» — это уже не лекции, а вечерние посиделки с чаем и пирожками, на которые приглашаются все желающие с одним условием: ни слова по-английски, только по-русски). Попутно Карен рассказывает мне о студентах.

«Ребята, выбирающие русский, делятся на три категории — условно, конечно. Первые — это бизнесмены, которые собираются работать с Россией. Вторые — армейские, цэрэушники, международники. Таких большинство. Но есть и третьи — энтузиасты, романтики, помешанные на русской культуре. Наибольшей популярностью русский язык пользовался во времена холодной войны — студенты к нам валом валили. С началом перестройки интерес к нему резко упал, затем, в середине 90-х, вроде бы снова появился: тогда многие решили делать бизнес в России, но, видимо, скоро разочаровались… А с прошлого года народ опять пошел — сама понимаешь». Я понимаю: в январе 2006 года на встрече с президентами американских университетов Буш предельно четко разъяснил им, что одна из основных стратегических целей США — это изучение иностранных языков. А важнейшими для национальной безопасности языками были объявлены китайский, арабский, хинди, фарси и русский. С этого момента желающих учить русский в Ohio University стало намного больше.

Сейчас на первый курс записываются от 40 до 50 человек. После первого триместра отсеивается примерно половина — самые бестолковые и, наоборот, наиболее сообразительные, которые раньше других понимают, во что они ввязались и как им будет сложно. До конца первого курса дотягивают человек 20, а к третьему их остается около 10, — это те, кто сделали окончательный выбор и абсолютно тверды в своих намерениях.

У них по два имени: первое — собственное, данное при рождении, второе — «русское», которое они выбирают сами, начиная учить русский язык в университете. У Карен на двери кабинета висит табличка: «Кира Ивановна». Карен, Кира — это понятно. В других случаях принцип выбора имени не всегда очевиден: Джош — Антон, Бриджит — Надя. Но если в том, что касается имен, ребята хоть как-то сдерживают фантазию, то на кличках домашних животных они по-настоящему оттягиваются. Среди питомцев американских славистов есть кошка Лепешка, бульдог Троцкий, левретка Днепр, полевая мышь Зосима (из «Братьев Карамазовых») и крокодил Сталин. «Катлин, скажи, а почему ты назвала пса Днепром?» — «Понимаешь, мне нужно было какое-то имя — короткое, чтобы американцам было легко произносить, и при этом обязательно русское. Такое широкое, вольное…»

О русской вольнице американские студенты начинают говорить после первого же визита в Россию. Они шалеют от Москвы, в которой есть несколько улиц, предназначенных только для пешеходов. После хайвеев и городов, где и тротуаров-то толком нет, а без машины вообще жить нельзя, — Столешников, Камергерский, Арбат… Пьют пиво, особенно демонстративно те, кому еще  не исполнился 21 год, и вообще оттягиваются, пьянея от неожиданно обрушившейся на них свободы.

Джош-Антон пообещал прийти в гости и спеть «Бесов». (Я перепугалась, но на мое счастье, речь шла о стихотворении Пушкина, а не о романе Достоевского.) И очень мило спел, в манере Боба Дилана. Заговорили о любви. Некоторое время назад у него была барышня — китаянка. «Но ты знаешь, мы с ней расстались. Это было невозможно, мы все время ссорились из-за того, как резать имбирь и чеснок. Теперь у меня подруга Лариса. Она из Самары…» — тут Джош мрачнеет. Девушка из Самары мечтает об одном: уехать подальше из России, в то время как сам Джош делает все возможное, чтобы остаться здесь навсегда. Он уже окончил университет и временно живет в Петербурге, преподает. Началась его карьера плачевно: «Я хотел сказать, что работаю в государственном месте, то есть учреждении, но сказал — в публичном доме, и все так стали смеяться!» Но ничего, обошлось. Преподает и усердно продолжает свое обучение. Из его недавнего письма маме: «Дорогая Вера! Благодаря Тебя. Я много занимаюсь и уже могу читать Пушкина на одиннадцатом номере. Еще я хочу написать большую работу: “Образ мышиной норки у Ф. М. Достоевского”. Об этом еще никто не писал!» Этот одиннадцатый номер так и остался для нас загадкой.

Макс — мальчик из Киева, увезли его около 15 лет назад. По собственной инициативе читает «Мастера и Маргариту». Доходит до главы, где Маргариту везут на бал. «Шофер — грач, это ведь неслучайно? Я помню, у нас в Киеве хлопцы “грачевали”, то есть извозом подрабатывали».

  Иллюстрация: Владимир Сальников
Иллюстрация: Владимир Сальников

По прочтении всего романа: «Но послушайте, а как же муж Маргариты? Ну, хорошо, она написала ему записку. Но жена мастера — он даже имени ее не запомнил! Нехорошо, эти люди не заслужили такого обращения». Очень, кстати, характерная позиция. Да и вообще проблема униженных и оскорбленных супругов оказалась неожиданно болезненной — во всем массиве русского искусства американские студенты выделили двух главных персонажей, положительных и незаслуженно обиженных. Это Алексей Вронский из «Анны Карениной» и Галя, невеста Жени Лукашина, из «Иронии судьбы».

Монти-Гена берет не столько усердием, сколько страстью; он хочет в армейскую разведку «по русской линии». Прочел «Собачье сердце». Понравилось. Самый положительный персонаж — Швондер. «Это же правильно, чтобы все поровну!» — «Послушайте, Гена, вот вы говорите, что у ваших родителей дом в *** (маленький шахтерский городок), восемь комнат. Что они скажут, если в один прекрасный день к ним явятся такие вот пролетарии и потребуют освободить часть дома?» — «Ну и что же?! Мои родители добрые!»

«Собачье сердце» — вообще жупел. Мы с мамой выбрали его для программы внеклассного чтения за небольшой объем и яркий сюжет и никак не ожидали, что из года в год это произведение будет вызывать яростные споры и в аудитории, и после, в Москве, у меня в гостях. «Послушай, но как же это возможно?! Это совершенно противозаконное… нет, не так. Неправедные... несправедные действия!» — Боря-Брайан, студент с богатейшим словарным запасом, путается в словах, потому что искренне волнуется. «А что тебя так возмущает?» — спрашиваю я, хотя по опыту прошлых лет заранее знаю ответ. «Опыты над животными! Это внечеловечно!»

Карл Моор, мальчик с примечательным именем из Майами — человек крайне левых убеждений. «Вера, но это вредное произведение! Ведь этот Пр… Бр... (через фамилию Преображенский мало кто из них продирается), этот профессор — он не любит пролетариат и открыто в этом признается. Как же это можно? В Аризоне, например, есть коммуны. Так люди в очереди стоят месяцами, туда запись! А этот профессор так нехорошо себя ведет!»

Он же, через пару занятий: «Я прямо могу сказать: я ненавижу Буша. Погодите, Вера, вы ничего не понимаете! При Буше — это как у вас при Советском Союзе!»

Иосиф — очень увлеченный юноша. Читает статью двухлетней давности — выступление генпрокурора Устинова по поводу приезда Юлии Тимошенко. «Я, наверное, чего-то не понял. Вот тут сказано: генеральный прокурор пообещал арестовать Тимошенко, когда она приедет. Это какой-то оборот речи, я его не знаю. Он так сказал на самом деле?! Ты шутишь. Генеральный прокурор — это prosecutor-general? В публичном заявлении сказал, что ее арестует? Но тут нет доказательств, это неофициальный документ! Это вообще никак не подтверждено! Нет, я никогда не научусь понимать этот ваш ненормальный язык!»

(С тем же изумлением студенты первого курса изучают начальные страницы учебника. На картинках — типовые изображение разных учреждений: школа, фабрика, ресторан. Все опознается моментально, и урок идет в бодром темпе. Следующая картинка: здание с красным крестом, карета скорой помощи, люди в белых халатах. Полный ступор: класс зависает в остолбенелом молчании, ни один человек не может догадаться, что это за место. Наконец, одна из девочек произносит страшным шепотом: «Я думала, hospital, но этого же не может быть: тут нету пандуса у подъезда…»)

  Иллюстрация: Владимир Сальников
Иллюстрация: Владимир Сальников

В жизни Иосифа меж тем разыгралась трагедия: он твердо вознамерился работать в разведке, а для этого нужно отслужить какое-то время в армии. А в армию бедняжку не взяли: выяснилось, что у него страшная аллергия на помидоры. Комиссия отказала ему категорически: никто не смог дать твердых гарантий, что в процессе службы его смогут оградить от помидоров. С горя мальчик уехал в Киргизию, где служит барменом. «Я не шпион! — клятвенно заверяет он. — Просто у меня не вышло служить так, как я планировал. Но я очень хотел попасть в Россию. Только здесь я по-настоящему свободен».

Леонард-Леня — на курс русского языка его записывала дочь. Леонарду 78 лет, и он плохо слышит. Но когда-то в ранней молодости ему довелось увидеть Керенского — с тех пор русский язык стал его заветной мечтой. На занятиях Леня вел себя шумно: всех перебивал и беспрерывно острил — преимущественно скабрезно и по-французски (русский он так и не осилил). На второй год обучения группа подобралась побойчее, и студенты стали Леню перекрикивать — не агрессивно, а просто потому, что им тоже было что сказать. Леня некоторое время ходил насупленный, а потом написал на маму кляузу в департамент: «Профессор Белоусова уделяла мне мало внимания на уроках».

Дженнет-Наташа — изначально у нее были две специальности: танцы и русская история. Ее танцевальная карьера развивалась стремительно: она становилась победительницей одного конкурса за другим, успех был головокружительный. «На практике в Москве я встретила человека по имени Семен Михайлович. Он рассказал мне, как попал в лагерь». С этого момента у Наташи появились две цели: взять золото на важнейшем международном танцевальном конкурсе в Чикаго, а после этого немедленно перебраться в Москву, чтобы работать в архивах и общаться с бывшими заключенными.  Дженнет упорная и, надо думать, своего добьется.

Бен — один из самых ярких маминых учеников, пробовал выбить стипендию в Москве и Париже. Во Францию попасть было просто, к нам гораздо тяжелее. Говорил, что поедет в Париж только от полной безысходности: если совсем не будет шансов на московскую стипендию. По-русски говорит прекрасно.

«Нет, Аня, я никогда этого не пойму. Вот смотри: мы читали “Буря мглою небо кроет”, и я в сочинении написал: «Лирический поэт сидит в лачуге и смотрит на неплохо знакомую ему старушку». А Вера прочла и чуть не умерла со смеху. Вот видишь, ты тоже смеешься! А что тут неправильно? Где ошибка? Что тут вообще смешного?!»

Но он прекрасно говорит и начал ходить на курсы для носителей языка. Там учатся ребята, в детстве увезенные из России. Лекционный курс для них не предусмотрен, поэтому преподаватели по мере сил просто заставляют их как можно больше читать, лишь иногда останавливая, чтобы что-то прокомментировать. Бен сходу прочел «Выстрел» (из «Повестей Белкина») и «Героя нашего времени» и в полном изумлении пришел к маме: «У меня было совершенно другое представление о русской литературе! Вера, послушайте! Но это же какая-то самурайская литература!»

Полтора года назад, приехав в Москву, он позвонил мне; мы встретились и пошли в кино, на «Трудности перевода». Бен задумчиво сказал: «Удивительное кино. Хорошо бы снять такое про Америку — скажем, США глазами японца. Перевернутая, сумасшедшая страна…» Помолчал и добавил:  «Да нет, никто не осмелится».

У партнеров

    «Русский репортер»
    №5 (5) 21 июня 2007
    Дела судебные
    Содержание:
    Суд войны

    Редакционная статья

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Реклама