На полях Англии и России

Культура
Москва, 05.07.2007
«Русский репортер» №7 (7)
Один из лидеров современной русской поэзии Тимур Кибиров открыл эффектный способ приобщения к мировой культуре. Играя на поле английской классики, он показал, что и русский поэтичес­кий язык может быть глубоким и простым одновременно

В издательстве «Время» вышла книга стихов Тимура Кибирова «На полях “A Shropshire lad”». «Паренек из Шропшира» — это сборник стихов английского  поэта Альфреда Хаусмана, который спустя столетие вдохновил Кибирова на диалог и с английской, и с современной русской поэзией.

В поэзии Альфреда Эдуарда Хаусмана (1859–1936) ярко выражено все английское: подчеркнутая простота формы, трезвый, несколько отстраненный взгляд на окружающую действительность, самоирония, помноженная на уничижение и пессимизм. В нашей стране об авторе «Паренька из Шропшира» знают мало, но тем ценнее обращение к нему Кибирова.

  Фото: Кирилл Лагутко
Фото: Кирилл Лагутко

Ироничность, искусный примитивизм, горечь и стоицизм Кибирова близки английскому пониманию мира. Кроме того, перенос англо-американских стихов на русскую почву происходит не впервые. Главным реформатором по этой части в ХХ веке стал Иосиф Бродский. Но если составлять представление о нынешней поэзии по рекомендациям глянцевых журналов, то в лучшем случае на­ткнешься на нигилизм, в худшем — на провинциальность, оторванность от мировой культуры. Кибиров, тоже в свое время награжденный эпитетами «актуальный» и «модный», отчаянно сопротивляется нынешнему мейнстриму, возвращает поэзии «величие замысла», гармонию звучания и содержания, да и вообще — гармонию. Кроме того, выступая в дуэте с английским классиком, он демонстрирует открытость «чужому», показывая, как простые по размеру и форме стихи могут быть отправной точкой. Именно отправной, потому что на уровне содержания Кибиров не дублирует Хаусмана, а развивает. Нередко он даже вступает в откровенное противоречие с Музой и дерзит. Как он сам объясняет в предисловии, автор «на полях этой великой книги попробовал выразить как восхищение и любовь к чудесному, поэтому и несчастному, человеку, так и несогласие с его некрофильской пропагандой». Кибиров открыто не разделяет и потаенные гомосексуальные мотивы коллеги. В одном стихотворении он заменяет хаусмановские «friends», «their», «men» на «girl», «her», «man» и дает вызывающий заголовок «Гетеросексуальная апроприация». Не оправдывает Кибиров и военно-патриотичес­кий пафос англичанина. Там, где поэт поминает погибших во имя королевы, Кибиров принимается восхвалять русскую литературу: «Эфир струит поток цитат,/ Ведущий чушь несет,/ Поскольку двести лет назад/ Родилось наше все».

От своей русскости, персональных бед, проблем и рефлексий Кибиров и не думает отказываться. Даже во имя диалога с английским языком. Очаровавшись Хаусманом, он просто стал яснее. Ностальгические нотки, сентиментальность и язвительность, за которые любят Кибирова, остались. Просто советские реалии, с такой потаенной любовью оплаканные и высмеянные в прежних сборниках, сменились на другие, но тоже не английские: «В летний зной на Селигере/ Тишина и благодать./ Так какого ж было хера/ Эту музыку врубать». Эти строки — ответ на хаусмановское описание лета, где негу и размякшую от зноя природу сотрясает слышный вдали гул шагов марширующих солдат.

Но хотя Кибиров столь часто расходится с Хаусманом, их стихи сблизило нечто большее, чем внешняя простота. За слоем рафинированных описаний Хаусмана скрываются боль и печаль, за кибировской язвительностью и нежностью — тоже. И какая, по сути, разница, чем вызвана тревога: отдаленным шумом надвигающейся войны или громогласной попсой на Селигере.

Полвека уже, пять седьмых пути
Я худо-бедно сумел пройти.
Но снова черемуха — вот те раз! —
Слезит и мозолит усталый глаз.

Она повторилась — и я повторюсь,
Поскольку уже никого не боюсь.
И некому больше доказывать мне,
Что я, как черемуха, молод вполне.

Ах, этот черемуховый холодок.
Он лжив, как прежде, но в нем намек
На те места, куда мне идти
Осталось всего две седьмых пути.

Т. Ю. Кибиров

Loveliest of trees, the cherry now
Is hung with bloom along the bough,
And stands about the woodland ride
Wearing white for Eastertide

Now, of my threescore years and ten,
Twenty will not come again,
And take from seventy springs a score,
It only leaves me fifty more.

And since to look at things in bloom
Fifty springs are little room,
About the woodlands I will go
To see the cherry hung with snow.

A. E. Housman

Англо-русский урок. Стихи из книги «На полях "A Shropshire lad"»

Лирическому герою Хаусмана двадцать. Как Данте, в 35 лет написавший: «Свой путь земной пройдя до середины…», автор исходил из поэтического предположения, что «стандартный» срок человеческой жизни — 70 лет. В обоих стихотворениях «играют» числа 20, 50 и 70, только Кибиров начинает в 50. Поэтому, наверное, русское стихотворение кажется еще глубже

У партнеров

    «Русский репортер»
    №7 (7) 5 июля 2007
    Секреты ЦРУ
    Содержание:
    За гранью добра и зла

    Редакционная статья

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Репортаж
    Случаи
    Реклама