Бог дал монастырь

Репортаж
Москва, 16.08.2007
«Русский репортер» №11 (11)
За последние пятнадцать лет в России появилось почти восемьсот новых православных монастырей и подворий. В глубинке эти обители зачастую становятся центрами притяжения для сотен людей, которые постепенно осваивают окрестные земли. А поскольку правила взаимоотношений между церковью, местной властью и светским обществом у нас в стране до сих пор не выработаны, люди разрешают противоречия по собственному разумению. Смирения и человеколюбия хватает не всегда

Из Томска до Нарги ходит роскошный комфортабельный автобус. Но на станции прибытия он смотрится инородным телом. Жизнь здесь жесткая, приземистая, неказистая. А иностранный автобус — мягкий, высокий и красивый. Зато примитивный паром по стилю идеально вписывается в местные реалии. На той стороне широченной Оби расположено село Могочино. Частник, подвозивший нас «к воде», берет всего десять рублей за проезд, да еще и сочувствует: «Паром только через час будет. Ох, и намерзнетесь вы, пока его дождетесь!» После томского лета здесь действительно какой-то полюс холода.

В Могочине я уже был — года три назад, в декабре. Тогда здесь было под пятьдесят градусов мороза. Река только-только встала. Местные везти на ту сторону категорически отказались: «Определяйтесь на ночлег. Дороги на ту сторону нет. Под водой бьют ключи. Если пойдете сейчас по льду — запросто провалитесь в полынью». И тут я увидел две фигурки. Они устало брели от реки к остановке и тащили за собой маленькие саночки с поклажей. Заиндевелый дед посадил девочку в автобус, помахал ей рукавицей и тут же двинулся в обратный путь. Я попросил его взять меня с собой. Он молча кивнул, и мы молча пошли. Иногда было слышно, как под ногами потрескивал лед. Ближе к середине реки дед впервые обернулся и спросил:

— А ты к кому идешь?

— В монастырь.

Он отреагировал резко и злобно, завершив свой короткий монолог хлесткой фразой:

— Вражье отродье!

Затем ругнулся и побежал от меня как черт от ладана. Догнать его я не смог — мешала тяжелая сумка. Пытался идти по его следам, но их тут же заметало поземкой. В общем, бросил меня дед. На полпути. А все потому, что отношение к монастырю здесь, мягко говоря, неоднозначное.

Это если глава государства играет в теннис или катается на горных лыжах, число любителей этих видов спорта по всей стране стремительно растет. А в духовной сфере этот пример для подражания не работает. Вон сколько раз Владимир Путин посещал монастыри! Молился в них, несколько раз на камеру говорил о нравственной необходимости возвращения к православной вере. Только для могочинского деда это не аргумент. Он исходит из собственного опыта: монастырь смотрит прямо в окошко его дома. В соседней избе живут самые настоящие «церковники». Но местные все равно в храм почти не ходят, хотя спроси их — в подавляющем большинстве скажут: «Мы — православные!» Но в местной церкви совсем другие прихожане.

Могочинский Свято-Никольский женский монастырь поражает своим размахом: высокие стены, величественный храм, многочисленные окошки келейных корпусов. Все из камня и бетона. Первые работы здесь начались в 1989 году. Хотя местная общественность еще тогда была против. Говорили: лучше детский сад постройте. Лесозавод тогда еще работал в три смены. Его директор успокоил местных: я им бруса не дам — и никакой церкви в Могочине не будет. Поэтому горстка подвижников под началом монаха Иоанна восстанавливала монастырь исключительно на пожертвования и «с божьей помощью». Два раза пожар уничтожал все их труды. Но они начинали строить заново.

Сам поселок тем временем нищал, потому что весь лес в радиусе 100 километров вырубили. И теперь монастырь здесь по всем критериям — градообразующее предприятие. Его община насчитывает около тысячи человек: в год сюда приезжают со всего света по 100 человек. А в поселке за последние двадцать лет численность населения, по данным местной администрации, уменьшилась почти в пять раз. В монастыре говорят, что такими темпами Могочино уже лет через двадцать почти полностью станет монастырским. А это значит, что не только община увеличится до 4 тыс. человек, но и уйдет в прошлое традиционное размежевание населения. Здесь ведь все время делились: вначале на коренных — некоренных, затем, в советское время, на местных и ссыльных, а сейчас вот — на своих и «церковников».

Коренной, местный, не церковник Леонид Охотин обильно сдабривает свою речь междометиями:

— Если бы все это было в прежние времена, то «церковникам» этим бороды бы враз сбрили и упрятали куда надо! Ага… Это раньше вся царская власть на попах держалась. А сейчас неграмотных нету! Людей ничем не испугаешь. Ага-а-а. Даже богом! Вон мой сосед через огород называет их «попы-паразиты», а всех остальных прислужников — холуями. Ага? Коренному населению монастырь ничего не дает. Нас он не спасает. Вот такое мое мнение…

Наталья Эрфорт, начальник могочинского загса, «церковников» тоже не жалует:

— Раньше двери на замки в селе не закрывались. Бабушка метлу поставит — значит, никого нет. И ничего не воровали. А с приходом монастырских беспокойнее стало. У нас через каждый дом живут «храмовые». Много молодежи — дети тех, чьи матери стали монахинями. Некоторые куролесят, пьют. Пристанище-то они здесь нашли, но образ жизни не поменяли.

В поселковом магазине на меня налетела местная сторонница компартии Нина Смирнова:

— Это ж сколько дураков в монастырь едет! Они что — не могут дома молиться? И кто едет-то? Наркоманы да пьяницы!

— А вы — атеистка?! — перекрикиваю я ее.

Главная коммунистка сразу сбавляет тон:

— Да у меня и иконка дома есть. И муж мой, хоть и в райкоме партии работал, сто рублей на часовню дал. Но в церковь я не хожу. Ладно, мы согласны — делайте у нас капитализм. Только не дикий! И не монастыри стройте, а заводы!

Бывшая глава местной администрации, ныне директор школы Валентина Буваева пытается объяснить мне, почему многие могочинцы так агрессивно настроены:

— Здесь в основе поселка — рабочий класс, воспитанный на том, что все время хулили церковь. Потому и неприятие монастыря будет продолжаться еще неизвестно как долго.

Недавно прокурор Молчановского района Геннадий Калюжный вчинил монастырю иск «о защите прав и законных интересов неопределенного круга лиц» и потребовал запретить эксплуатацию его зданий. Причина — неправильно оформленная документация. С главной зачинщицей судебных тяжб Людмилой Ключаровой знакомлюсь возле монастырской стены. Ее дом — напротив. Именно она уже несколько лет не дает спокойной жизни обители: сначала подала в суд, потому что монастырская стена заслоняет ей солнце. Суд ее требования не удовлетворил. Тогда Ключарова стала доказывать, что вода с этой стены течет прямо в ее огород. Теперь возмущается, что машины ездят возле ее калитки.

— Людмила Алексеевна, что же вы все воюете с монастырем?

— Я борюсь за правду. Мне все говорят, что я против церкви… А ведь когда они приехали, мы с ними душа в душу жили. У них ничего тогда не было. А сейчас посмотрите… Откуда у них это богатство?!

Поход в «сельсовет» был принципиально важным пунктом нашей командировки. В следующем году в России должно произойти судьбоносное для церкви событие: государство собирается вернуть религиозным организациям то, что было отобрано у них после революции. Пока подавляющее большинство храмов и монастырей церкви не принадлежит. Как и земля, на которой они стоят. Все это сейчас — собственность государства, выступающего по отношению к церкви арендодателем. А вот в Могочине уже почти двадцать лет отношения строятся на равных. Правда, могочинская власть обладает слабеньким административным ресурсом, а монастырь — «тяжеловес». Ситуация в целом для России пока нехарактерная. Но, по оценкам экспертов, после восстановления «исторической справедливости» Русская православная церковь должна стать самым крупным негосударственным собственником в стране.

— У нас в Могочине церковь фактически не отделена от государства, — признается глава сельского поселения Алла Детлукова. — Но если уж так сложилась судьба, что бог нам дал монастырь, то и жить надо, исходя из этой реальности! Хотя многие этого не понимают. Когда в монастыре наклонилась надвратная башня, то по «сигналу» от местного населения прилетело начальство. Один говорит: «Давайте, рушьте все!» Я ему: «Пока батюшка не благословит, ничего делать не буду!» А он мне: «Вы что здесь — не глава?!» Ну почему я должна вмешиваться в чужую жизнь? У нас здесь две власти.

И, видимо, заметив мое удивление, напористо спрашивает:

— А вы считаете, что такого быть не должно?! Так в России раньше всегда эти две власти существовали! И мы исходим из того, что должны быть заодно. Иначе — конфликт. Вообще я настоятелю не завидую. У него тяжелейшая работа. Непосильная! Но ни разу не было случая, чтобы он селу в помощи отказал. А как он за детей бьется! Однажды мы отправили ребенка в приют, в Сарафановку, — другого выхода не было. Батюшка узнал — настоял, чтобы мы этого ребенка вернули, и взял его под свою опеку. А другого ребенка я потом сама по нахалке забрала из неблагополучной семьи и отдала «церковникам». Так этот пацаненок у них до сих пор живет, и ему там хорошо. Во многих монастырских семьях сейчас есть приемные дети, такая у них традиция.

С будущего года в могочинской школе начнут перенимать опыт монастырской школы.

— Ведь у них подготовка учеников идет индивидуально, — говорит директор Валентина Буваева. — Они учат детей рассуждать и высказывать свои мысли. Учат отстаивать свою позицию, свою правоту, что очень сложно с педагогической точки зрения. И еще они с самого раннего возраста приучают детей к труду. И то, что они уже не в первый раз становятся победителями программы «Одаренные дети России», — заслуженный результат. Правда, есть одна проблема. Монастырские школьники продолжают сдавать зачеты и экзамены в государственной сельской школе, и учителя вынуждены им ставить «неправильные» пятерки, когда, например, на природоведении они заявляют: «Бог создал Землю».

— Наша община всех нервирует, — говорит настоятель Могочинского монастыря отец Иоанн. — В селе не работают — у нас работают. Там не рожают — у нас рожают. Мы как белые вороны.

— Но, может, проблема в том, что вы сами не делаете шага навстречу? Вот они и видят только то, что находится за пределами монастырской стены…

— А какой еще нужно делать шаг? Храм — вот он. Что, брать плеть и загонять их туда?! Какое я имею право чинить насилие над их душами? Нельзя закрепощать свободную волю, которая дана свыше. Она нам на то дана, чтобы мы свободно к вере приходили. Невольник — не богомольник. А каждому потом за все воздастся.

Когда я спросил губернатора Томской области Виктора Кресса, кому в Могочине принадлежит сегодня реальная власть, воцарилась длительная пауза.

— Монастырь там очень приличную роль играет в местной жизни, — наконец сказал он. — Костяк общины благодаря игумену Иоанну создан крепкий. А это очень важно, потому что поселок глубоко депрессивный…

— А на примере Томской области можно утверждать, что церковь у нас действительно отделена от государства?

— Юридически? Да. А по жизни… Ну какое разделение может быть в том же Могочине?! Я сам в этом году обязал всех глав администраций содействовать строительству храмов. И мы будем помогать финансово, как и в предыдущие годы помогали. В рамках закона. Я считаю, что дело это — благое.

Когда полтора десятка лет назад новая российская Конституция провозгласила отделение церкви от государства, никто как-то не подумал, что опыта такой «отдельной» жизни ни у церкви, ни у государства фактически нет. С петровских времен, когда было упразднено патриаршество и во главе Святейшего синода был поставлен светский обер-прокурор, церковь стала, по сути, государственным ведомством с бюджетным финансированием. А при советской власти то, что от нее осталось, находилось под жесточайшим госконтролем.

Теперь же, в новых условиях, во взаимоотношениях церкви и государства сплошь и рядом возникают совершенно неожиданные проблемы, которые «дипломатично» замалчиваются, потому что никто не понимает, что с ними делать.

Вот, скажем, весной прошлого года на Оби ожидалась большая вода, и то же Могочино могло быть полностью затоплено. Председатель Томской областной думы Борис Мальцев даже предлагал вывезти людей на новое место жительства, потому что «на содержание дамбы денег уходит больше, чем необходимо для переселения всего поселка». Но монастырь под статус «социальных объектов» при этом не подпадал, и неизвестно, что бы с ним дальше было, если бы из федерального бюджета целенаправленно не выделили 16 млн рублей (кстати, когда дамбу стало заливать и поселковые власти кинулись собирать народ ее спасать, все «церковники» через пятнадцать минут были на месте — из местных не вышел никто). В результате злополучную дамбу реконструировали, но до сих пор неясно, что будет, если завтра поселок объявят «неперспективным». На светской экономической карте монастыря нет. Так же, как нет, по сути, людей, которые уже ушли из мира, но монахами пока не стали.

А между тем уже сегодня Свято-Никольская обитель — крупный хозяйствующий субъект, причем даже со своим колхозом. Скорее всего, к монастырю через какое-то время перейдет и реальная власть в Могочине. И мы вновь столкнемся с проблемой «государства в государстве», которую в России, к несчастью, всегда решали жестким силовым способом. Достаточно напомнить, что при Екатерине II в казну отобрали все церковные вотчины, а число уничтоженных обителей оказалось даже большим, чем при советской власти. Но монастыри все равно всякий раз возрождались и вновь становились зажиточными. И перед революцией 1917 года они уже снова владели более чем миллионом гектаров земли, десятками промышленных производств и огромными капиталами.

Женский монастырь в городе Енисейске на севере Красноярского края тоже государство в государстве. За крепким забором — красивый Воскресенский храм. Это памятник федерального значения, построенный в свое время на деньги енисейских прихожан. Но попасть за забор невозможно, как в калитку ни тарабань. Монастырь наглухо отгородился от внешней жизни. И не только забором. Он, оказывается, категорично выступает с «антиглобалистских позиций» и отказывается от всех современных форм идентификации: он — не юридическое лицо и даже не имеет счета в банке.

— Монастырь самовольно залез на береговую полосу,— говорит главный архитектор Енисейска Валерий Никольский. — Произвел захват земли. Там у нас парковая полоса, набережная… А они понастроили коровники, свинарники, огороды раскопали… И все это отгородили огромным забором. То есть практически рассекли территорию города.

С пятой попытки мне все же удается попасть на монастырскую территорию. Но женщина в монашеском одеянии отказывается назвать свое имя.

— Вы считаете нормальным, что енисейцы не могут свободно ходить в храм? — спрашиваю я ее.

— У нас нет возможности оставлять здесь дежурных — мы все заняты крестьянскими работами, — невозмутимо отвечает она. — На службу — пожалуйста. А больше для спасения души ничего не надо.

— Но ведь храм еще и памятник. Не зря на вас обижаются — это же не ваша собственность.

— Да, памятник. Но каждому не угодишь. На все воля божья. А на каждый роток не накинешь платок. Ну, а если человек пришел в церковь, а она закрыта, пусть идет в другую. Может, ему Господь посылает такое искушение, чтобы он потерпел.

Начальник Енисейской налоговой инспекции Надежда Помайленко ситуацию с женским монастырем характеризует как «ненормальную», но при этом добавляет:

— Решить мы ее не можем — не наш уровень. Хотя они и оказались вне системы налогообложения, но я к ним не лезу: держу нейтралитет до той поры, пока меня кто-нибудь не ткнет из прокуратуры или еще откуда. А вообще у меня двойственная позиция. Даже рука иногда дрожит, когда выписываю штрафы религиозным организациям. То есть я уличаю их в нарушении как представитель государства, от которого они отделены. Так наши они или не наши?! Не понимаю!

— В монастырь даже я с трудом вхож, — вздыхает глава города Енисейска Валерий Астафьев. — Но не пускать меня туда нельзя — я им завтра же тепло отрублю! Мы же им его бесплатно даем, за счет города. А вот остальным руководителям ставятся препоны.

Глава «по-мужицки» честно говорит и о психологической проблеме:

— Наш отец Мефодий как-то предупредил: «Не хочешь мне пойти навстречу, так я тебя прокляну и уже завтра отпою». И многие побаиваются и оказывают помощь. Даже если сами — неверующие.

— Выходит, церковь у вас в городе — вторая власть?

— Да нет... Пока.

— Но ситуация с женским монастырем показывает, что вы теряете бразды правления.

— Проблема, конечно, есть. Будем бороться. Только не знаю, с кем. Там же нет юридического лица. Получается, что нужно конфликтовать со всей церковью?

Это и есть коренная проблема взаимоотношений. Все знают о том, что по Конституции церковь отделена от государства. Но юридической базы этого ее «отдельного» положения до сих пор нет. И каждый поступает по-своему.

Настоятель Успенского собора Геннадий Фаст — самый авторитетный у енисейцев священнослужитель, просветитель и проповедник. Именно по его инициативе в этом сибирском городе была создана одна из первых в стране православных гимназий. Причем финансируется она за счет государства. И отец Геннадий считает это примером правильных взаимоотношений между сторонами. У родителей есть свободный выбор — в какую из школ отдать своего ребенка.

Разговаривать с батюшкой удивительно легко. Он отвечает на самые сложные вопросы, не прикрываясь ссылками на «волю божию». По поводу возвращения собственности делится своими мучительными размышлениями, которые привели его к следующему выводу:

— Наша церковь должна понимать, что сейчас она стоит перед сложнейшим выбором. Как бы нам не потерять духовное лицо при решении материальных вопросов! Уже сегодня все батюшки превратились в прорабов. Это в корне неправильно. Нужно заниматься проповедью и созиданием общины. И меня бы не смутило, если бы храмы не перешли в собственность церкви. Это — материальная культура, создавалась она тысячу лет и по праву является достоянием всей России. Из этого и нужно исходить. Я считаю, что ответственность за историческое достояние должна остаться на государстве. И именно это должно быть закреплено законом.

Когда полтора десятка лет назад новая российская Конституция провозгласила отделение церкви от государства, никто как-то не подумал, что опыта такой «отдельной» жизни ни у церкви, ни у государства фактически нет

Год назад житель Валаама Дмитрий Синица опубликовал статью «Мы стали бесправными жителями в монастыре». Монастырь обиды не простил и подал на автора, а заодно и на интернет-сайт и журнал, которые опубликовали статью, в суд — иск о защите деловой репутации. Это судебное разбирательство, которое началось нынешним летом в карельском городе Сортавале, не первое и, судя по всему, не последнее. Между гражданами и церковью на Валааме выросла стена непонимания. Местные жители не хотят покидать остров, который считают своим домом. Монастырю же, похоже, светское население острова мешает. Правда, как водится, у каждого своя.

От Питера до Валаама плыть четыре часа: час по Неве и три по Ладоге. Наконец справа появляется полоска земли. Скалистые берега, разрушенные лодочные сарайчики у воды. За лесом виднеются купола церквей и крыши скитов. Катер швартуется к пристани. Дорожка, окруженная торговыми палатками, упирается в каменную лестницу, сложенную монахами при игумене Дамаскине. Железные стяжки все так же крепки, ничуть не покривились от сотен ног, что проходят по ним каждый день. Монашеские скиты разбросаны по всему острову. Их соединяют дороги, проложенные столетия назад. На лесных перекрестках стоят каменные кресты. У развилки — маленькая часовня. Внутри тихо и пусто, сквозь окошко пробивается робкий луч и горит единственная лампадка. Меж деревьями блестит озеро с черной водой и желтыми кувшинками.

В 1991 году началось возрождение Валаамского монастыря. Через год монастырь перестал быть государственным музеем. В последнее время идет процесс передачи собственности в церковное управление. Сейчас здесь 150 человек монашеской братии и человек 300 местных жителей. Из 100 трудоспособных 30 работают в монастыре: их нанимают на работу, потому что монахов не хватает. Еще есть лесхоз, электростанция, больница, школа и торговля сувенирами. Местные живут на Валааме в двух зданиях — Работном доме и Зимней гостинице. В свое время государство отказало им в приватизации квартир, ведь это — музейный фонд. Церковные же власти ненавязчиво предложили гражданам переселиться в соседний город Сортавалу — до него час плыть по воде. Монастырь за свой счет построил там два жилых дома на 60 квартир. Кто-то уехал, но многие не хотят. Сейчас часть местных пытается отсудить себе жилье или хотя бы получить право проживания на острове.

Я иду в гости к Дмитрию Синице в Зимнюю гостиницу. В этом здании — и частная гостиница, и квартиры местных жителей, и школа. В мансарде недавно устроили жилье для паломников, а во дворе и сейчас работают строители — реставрируют и оборудуют в цокольном этаже трапезную. По двору и по карнизам разгуливают кошки.

Дверь квартиры открывает бывшая жена Синицы — Оксана. Оказывается, Дмитрий накануне уехал в Питер.

— Монахи ушли с Валаама в 1943 году, — рассказывает она. — А в 1944 году сюда по льду пришли переселенцы. Была одна старушка, я с ней разговаривала, она пришла сюда с шестью детьми. Здесь все было пусто, но в прекрасном состоянии: все кельи были обставлены, а дров только напиленных хватило на десять лет! Она рассказывала, что из огромных икон делали обеденные столы. Здесь был интернат для инвалидов, потом музей. Когда мы в 90-м приехали сюда из Минска, все на острове принадлежало музею. Когда все передали монастырю, государство не позаботилось о людях, которые остались здесь жить. Многие воцерковились, но многие и нет, насильно ведь православными не сделаешь.

Бывший гидрогеолог Александр Щербаков родился в Кронштадте. На Валааме осел в 87-м. Реставрировал храмы на острове Дивном, где, по преданию, побывал апостол Андрей Первозванный и где когда-то было капище Велеса. Был коммунистом, потом стал христианином. Теперь на нем яркая желтая футболка, копна волос подвязана красной лентой. Александр не судился с монастырем, зато с госкомимуществом Карелии судился дважды. Хотел приватизировать квартиру. «Она же памятник!» — сказал ему судья. Александр вместе с соседкой Натальей Благой подал в Верховный суд Карелии. Проиграл. И написал в Страсбург.

— Сейчас монастырь считает, что помещение нежилое, что я получил его обманным путем. Но другого жилья у меня нет, — говорит Щербаков. — Правительство, не считаясь с нами, будто мы крепостные крестьяне, передало наш дом монастырю. Мы встречали первых монахов, думали: ну, наконец рай какой-то будет. А теперь стали для них «оккупантами».

Щербаков пытается улучшить быт своего этажа. Очистил стену в подъезде, поставил электрический щиток. Собирался было делать серьезный ремонт, подводить канализацию и убирать дровяную печь, но боится, что усилия пропадут зря.

Он ведет меня на свое поле — прямо за монастырем. Здесь у него пчелы, медоносные травы, две коровы с крутыми рогами, картошка, теплица с арбузами и деревянный сруб. Землю он арендует.

— Монастырь добился, что нам отказали в статусе сельского поселения. А нам хочется, чтобы и у людей было право что-то решать. Я подал в суд на эту поправку. Мы выиграли суды в Карелии и Москве, после чего монастырь их решение оспорил. Последний суд постановил, что Валаам — часть Сортавалы. То есть если там для нас построят дом, то получится, что нас в пределах города с одной улицы переселят на другую. А у нас здесь и дети народились, и у кого-то кто-то похоронен на кладбище — и каково этим людям уезжать?

История Филиппа Мускевича — самая драматическая на острове. Его семья живет в двух комнатах Воскресенского скита с видом на храм. Монастырь инициировал несколько судебных процессов, чтобы выселить Филиппа. Три первых суда один за другим вставали на сторону семьи. Четвертый постановил: Филипп неправ.

Филипп с женой Людмилой приехали на Валаам в 1989 году: их пригласил Валаамский музей-заповедник, в котором Филипп был начальником отдела природы. Музей и жилье дал — те самые две комнаты. Молодые повенчались в церкви Нижнего храма. Правда, сама церковь тогда не действовала, но венчал их настоящий священник. Когда музей ликвидировали, Филипп занялся керамикой и до сих пор успешно продает сувениры. В спальне у него оборудована маленькая мастерская, там лежат тарелочки с символикой Валаама. Дочери Настя и Смугляна выросли на Валааме, но учатся в Петербурге.

За годы борьбы Филипп поднаторел в истории. Говорит, что в Воскресенском скиту никогда не было монахов. То есть построили его монахи, но тут грянула революция, монастырь отошел Финляндии, монахов стало меньше, и в скиту открыли финскую школу. Потом там был дом инвалидов, потом турбаза. А теперь — паломническая служба.

За этим конфликтом стоит конкретная причина, коммерческий интерес. Сейчас здесь большой приток туристов, монастырь инвестирует, и потому Валаам на глазах меняется

— С 2001 года у меня отнимают мое единственное жилье, и я нахожусь в списке депортации в город Сортавалу, — говорит Филипп. — В начале мая объявили, что на Валааме действует группа активистов и врагов, а мне лично юрист монастыря сказал, что наша семья у игумена «вот где» и на острове нам не жить…

У Филиппа скромная чистая квартира, милая жена и симпатичные дети. Нас усаживают за стол и достают кипу бумаг. Показывают решения четырех судов.

— Последний суд, я думаю, был политически продавлен, — говорит Филипп. — Исходя из того, что монастырь — собственник моего жилья, мне надлежит его оставить, уехать в город Сортавалу и жить там на условиях коммерческого найма. То есть снимать квартиру у монастыря.

Филипп согласился бы переехать в двухкомнатную квартиру в любой части острова.

— Но теперь в связи с откровенными подлогами правительства Карелии весь жилищный фонд на Валааме уничтожен, — говорит он. — Все помещения объявлены нежилыми, и по закону я переехать никуда не могу… Но чтобы депортировать с острова — таких законов точно нет. Если даже меня выселят, я останусь здесь: поставлю палатку и буду демонстрировать туристам свой статус — бомжа по воле игумена.

Директор местной школы Владимир Шишкин с монастырем не воюет, а выгодно сотрудничает. Монастырь помогает школе деньгами, делает ремонт, а учительница музыки читает детям «Закон Божий». Директор уверен, что будущее Валаама в монастыре, а будущее жителей — в интеграции с ним. То, что его квартира принадлежит монастырю, директора не волнует. Ради того чтобы жить здесь, некоторыми правами он готов поступиться.

— За этим конфликтом стоит конкретная причина, — объясняет он, — коммерческий интерес. Сейчас здесь большой приток туристов, монастырь инвестирует, и потому Валаам на глазах меняется. А местные видят эти возможности и хотят их использовать. Но они же ничего не вкладывали! У меня позиция такая: выполняешь социальную функцию на острове — вот тебе особые условия, можешь чем-то заниматься. Если меня спросят: «Что ты за 15 лет сделал?» — я покажу! Диплом I степени в номинации «Сельская школа Карелии». Керамическую мастерскую. Школьный огород. Питомник для растений.

— А как местное население сосуществует с монастырем? — спрашиваю я у настоятеля монастыря игумена Панкратия.

— Я всех людей считаю нашими прихожанами. Конечно, мне хотелось бы, чтобы у нас были только мир, согласие и любовь. Но это не всегда получается. Есть люди, которые не очень хорошо настроены к монастырю. В начале 90-х годов вообще была идея один скит отдать монахам, а на остальном острове развивать туризм. Сейчас у нас есть своя паломническая служба, которая всех встречает, кормит, показывает. Паломников, которые хотят потрудиться, мы принимаем сами. Туристы оставляют здесь какие-то средства. Конечно, этим могли бы заниматься какие-то частные фирмы, потому и возникают финансовые противоречия. Но мы стараемся решать все мирно и не обижать светских людей, которые здесь живут. Противостояния нет. Есть недовольные, и некоторые довольно шумно себя ведут, оттого и возникает впечатление, что существует какая-то вражда.

— Один из таких шумных говорил мне, что люди оказались в положении крепостных, например, у них отобрали огороды.

— Когда мы спрашиваем конкретно: где этот огород, который мы у кого-то отобрали? — никто такого места указать не может. Может, действительно, когда строили очистные сооружения, проложили их на месте чьих-то огородов. Но ведь очистные сооружения для всего Валаама важнее. А вот когда люди действительно захватывают десятки гектаров земли, а потом пытаются продать, с этим мы боремся. Одна из целей наших местных недовольных была приватизировать помещения. А приватизировать квартиры в Зимней гостинице — значит растащить памятник федерального значения и торговать его кусками. Теперь они этого сделать не могут и поэтому злобствуют. За всем этим стоят меркантильные интересы. А Валаам — это памятник, древняя обитель с огромным духовным опытом, который нужно сохранить не только для истории, но и для всего мира.

— Но зачем вы инициируете судебные процессы?

— Иначе нам не опровергнуть клевету.

— А почему монастырь защищает «деловую репутацию»?

— Этот вид защиты выбрали юристы. Конечно, для меня было бы лучше назвать «честь и достоинство», но юристы выбрали именно такую форму. Для нас важно опроверг­нуть, потому что все это распространяется на интернетовских помойках, а потом оттуда тиражируют недобросовестные журналисты, и люди думают, что монастырь безобразничает… Но этого нет. Могут быть взаимные претензии — когда люди живут в коммуналке, могут и поссориться. Но это не значит, что мы выживаем местных жителей. Сейчас в Сортавале строится второй 60-квартир­ный дом. Кто хочет, может переехать. Вот тебе возможность иметь жилье в собственности. На Валааме это невозможно, потому что здесь нет частного жилого фонда. Ладно, собака лает, а караван идет. Монастырь восстанавливается, это только слепому не видно.

Таксист, который везет нас на пристань, не верит, что монастырь оставит людей на Валааме. У него своя версия: за два года жителям создадут невыносимые условия, выселят всех в Сортавалу, остров закроют и будут возить иностранных туристов и строить коттеджи. «Вон дача Примакова! — кивает он через плечо. — Два борца у нас есть: Филипп Мускевич и Дмитрий Синица. Сейчас их догрызут, даже косточки выплевывать не будут!»

Блестит вода, солнце клонится к горизонту и играет по всей Ладоге — от края до края. На диванчике в кормовой каюте катера спит женщина. Просыпается, открывает абсолютно счастливые глаза и говорит, как ей грустно уезжать: они всей семьей приехали на Валаам поработать, но ей завтра на работу, в Питер — отпуск закончился.

На пристани в Питере нас ждет несчастный Дмитрий Синица.

— Те, кто там остался, — это люди, которых позвало это место, — тихо говорит он. — Валаам — это их судьба.

Так же как и для монахов, которые там живут. Но почему-то одни считают, что имеют право на свою судьбу, а другие — нет.

Дмитрий говорит что-то про сараи, огороды, частную собственность, но как-то отстраненно, будто думает о другом. И, прощаясь, неожиданно просит:

— Пожалуйста, не пишите о людях плохо…

Фото: Олег Нехаев, Павел Смертин для «РР»

У партнеров

    «Русский репортер»
    №11 (11) 16 августа 2007
    Семья
    Содержание:
    Любовь до гроба

    Редакционная статья

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Реклама