Письма с Понта

Ольга Андреева
30 августа 2007, 00:00

Таманской археологической экспедиции в прошлом году стукнуло 70 лет. Самой Фанагории – столице Боспора, Великой Булгарии и Хазарского каганата — идет уже третья тысяча. Экспедиция – это зеленые палатки вдоль побережья. Фанагория – тут же, в холмах: стертые временем руины. Здесь, на самом краю ойкумены, с моря всегда дует ветер. Шумят прибрежные камыши, треплются лохмотья редких оливок. Сверкающая солнечная нищета. Пусто, холмисто. Воздух дрожит от ожидания. Что-то вот-вот случится

— Да тут копали все кому не лень!

Александр Павлович Медведев, специалист по некрополям, профессор Воронежского университета, большой, похожий на свою фамилию, с широким, сильно загоревшим и обородевшим лицом, ведет нас показать аллею курганов.

— Сначала копали сами местные варвары, потом приплывали генуэзцы из Пантикапея, потом наши. Знаете, как в ХIХ веке это называлось? Конно-подводная археология. Или генеральская. Местные помещики нанимали крестьян с подводами и копали курганы. Копали чудовищно, варварски. А что вы хотите — золото, опасный металл.

Сушь такая, что из-под ног стреляют щепки. Перед нами долина, обрамленная по краям невысокими голыми холмами. Тот самый пейзаж, который встретил скитальца Фанагора.

Это и есть курганы. Киммерийские, сарматские, скифские. На каждой выпуклой вершине заметно небольшое углубление — след давнего пробоя погребальной камеры, для археолога почти приговор. Все ценное — читайте: золото, драгоценности — вынесено, керамика побита, останки повреждены. Обвинять предшественников, в общем, бессмысленно. Такова была тогдашняя археология. Искали предметы, конкретные свидетельства прошлого. Если попутно в голову приходили какие-то соображения по поводу обрядов и обычаев — хорошо, не приходили — ну, и бог с ними. Зато в Эрмитаже лежит золото скифов. Теперь археологи ищут не вещи, ищут потерянный, забытый мир.

Расспрашиваю о новых технологиях. Что это такое — правильные раскопки? Медведев вздыхает:

 pic_text1

— Да обычные технологии. Для каждой исторической эпохи есть свои методики. Вот, например, французская методика для палеолита. Они специальные подвески делают, на которых человек висит почти вниз головой и кисточкой осторожно смахивает землю. Главное — не наступать, не повредить объекты. Но мы так не копаем. У нас просто.

Просто — это когда бородатые люди долго ходят по степи, вглядываются в цвет земли. Потом по цвету, запаху, по специальному археологическому волшебству выбирают место раскопок. Потом приезжает бульдозер, снимает верхний слой почвы, потом намечаются контуры погребения, а потом — лопатами, лопатами — вот этот неблагодарный глинистый грунт. А потом совочками, кисточками. До солнечных ударов, до нескольких невнятных камней, монетки, косточки. А потом фотографии, замеры, рисунки, планы. И никакого золота скифов.

Ветер. Пыль. Солнце жарит. Разгар рабочего дня. Раскоп на вершине холма. Старый центр Фанагории. Скачут кузнечики размером с ладонь. Люди еле ползают от жары и сбивающей с ног усталости.

Холм поделен на три неровных квадрата. Самый большой — в центре. Он же самый глубокий, 6 метров — толщина культурного слоя Фанагории. Недавно здесь дошли «до материка», то есть до земли, в которой больше не встречается следов присутствия человека. То есть до 542 года до н. э. Позади остались оскифившиеся греки Х века, хазары, булгары, те же греки времен расцвета Боспора и даже отец Фанагор. Археология — это время задом наперед. Все, к чему была приложена рука человека, уже выкопано, описано, разложено по сложно устроенным полочкам исторической науки, перекочевало из времени в вечность.

На малых квадратах по бокам работа началась недавно. Я стою примерно веке в девятом, Ми­ша-фотограф попирает прошлое где-то в районе Великой Булгарии. Время, сконцентрированное местом, ощущается почти физически.

Девичьи руки более чуткие, а нрав терпеливей. Кабы не благородство науки, археологию делали бы только барышни
 pic_text2

Пока я проникаюсь местным genius locus, девочки и мальчики работают. Если в археологии и существует гендерное разделение труда, то оно противоположно общепринятому. Девичьи руки более чуткие, а нрав терпеливей. Кабы не благородство науки, археологию делали бы только барышни. А сейчас у мальчиков — лопаты, у девочек — совочки. Девочки старательно сметают пыль с древних камней, пересыпают на носилки — прочь с раскопа. Секундный порыв ветра — и вся тщательно собранная пыль оказывается в воздухе, возвращается на свое место. Все кашляют, трут глаза. Девочки снова принимаются за работу…

Доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института археологии РАН, руководитель Таманской экспедиции Владимир Кузнецов грызет яблоко. Такое же крепкое, как и он сам. Одет, как все здесь, в майку и длинные шорты. На нем это выглядит парадным мундиром. Спокойный, упрямый взгляд. Он из тех, кто поведет за собой толпу. Кого-то он мне напоминает…

— Финансирует нас в основном фонд «Вольное дело» комzпании «Базовый элемент», — информирует Кузнецов. — Есть государственное финансирование. Но от того, что мы получаем от фонда, оно отличается на порядок.

Кузнецов метко закидывает огрызок в камыши. Аккуратно стряхивает невидимые крошки.

— Дело не в экспедиции, — продолжает он веско. — Мною был предложен проект по созданию большого научного центра и при нем археологического музея. Все это будет здесь рядом, в поселке Сенном. Смысл в том, чтобы комплексно изучать древнюю историю Кубани, готовить специалистов и вводить в научный оборот материалы нашей работы. До сих пор на Кубани нет ни одного антиковеда, хотя все античное наследие сосредоточено здесь. Наша экспедиция в этом проекте всего лишь системообразующий элемент.

 pic_text3

Фанагория — самый большой античный город Северного Причерноморья. Площадь — 65 га. Для греков просто мегаполис. Вокруг некрополь, город мертвых, в 10 раз превышающий размер города живых, — место последнего упокоения фанагорийцев за более чем 1500 лет. Посчитайте сюда же запашные земли, пастбища. И все это фактически ничем не застроено в отличие от Гермонассы-Тамани, Пантикапея-Керчи, Горгиппии-Анапы. Серьезные раскопки здесь начались в 1936 году. Но сейчас фанагорийская археология, похоже, воплощает заветную археологическую мечту — она тотальна и универсальна.

— Мы составили комплексную программу, — Кузнецов рубит ладонью воздух. — В экспедиции работает большое количество специалистов: антропологи, палеозоологи, специалисты по ГИС-технологиям, химики, микробиологи, почвоведы, эпиграфисты, нумизматы. Дай бог всех вспомнить! Мы используем все научные возможности, чтобы комплексно реконструировать жизнь города.

Археология — разрушающая наука. Когда снимается слой, он исчезает бесследно. Поэтому важно все, что обладает хоть какой-то информацией о прошлом: состав почвы, кости животных, камни. Например, анализ животных останков позволяет сказать, кто пасся на этих полях, что входило в рацион среднего фанагорийца, что ела знать. Скажем, если в слое попадаются только кости старых животных, значит, время было тяжелое, скотину до последнего доили.

— Археология — наука очень странная, — говорит Кузнецов. — С одной стороны, все просто. Человек берет лопату, раскапывает культурный слой, достает из земли материальные остатки и по ним реконструирует то, как все было. В действительности все не так. Археологи находятся в жутком положении: перед нами абсолютно разрушенный город. Остатки остатков. Следы следов. Но археология — краеугольный камень науки. О нас все время говорят неправду: вот, археологи нашли золото, мумию, бриллианты. Это все чушь собачья, потому что это никому не нужно. Нам всего лишь важно честно анализировать материальные остатки и выдавать полноценный материал в качестве первоисточника.

 pic_text4

Фанагория уникальна. Это тот самый край ойкумены, в который, как в воронку времени, стекались токи влияний с Востока, с Юга, с Севера и с Запада. Все это переплавлялось в особую, полуварварскую-полугреческую фанагорийскую традицию и уже потом распространялось на многие сотни километров Причерноморья. Как греческая культура врастала в эти дикие варварские степи? Как степи врастали в нее? Как создавалось то, что потом станет называться европейской культурой, византийской, российской? Как рождалась цивилизация, которая потом станет нашей? Фанагорийские курганы это знают.

Спрашиваю: как это возможно? Из бюрократического омута, тотального безденежья науки, неискоренимого чиновничьего позитивизма в голой степи создать этот утопический город истории?

Археологи находятся в жутком положении: перед нами абсолютно разрушенный город. Остатки остатков. Следы следов. Тень. Призрак...

— Все по жесткой системе, — Владимир Кузнецов строго сдвигает брови. — Сюда никто не попадет без моего личного разрешения. Очень жесткая дисциплина. Нарушения караются строго, люди просто покидают экспедицию…

Я смотрю на этого человека из железа и вдруг понимаю, кого он мне напоминает.

Так, значит, расскажите мне, пожалуйста, от какого вы издания? — молодой парень по имени Сергей, выполняющий здесь обязанности коменданта, а заодно и пресс-сек­ретаря, ведет допрос с пристрастием:

 pic_text5

— Да вы не стесняйтесь, я сам на телевидении полгода бегал, новости собирал. Теперь вот перешел на кабинетную работу, — с небрежной важностью он окидывает глазами «кабинет». Мы сидим за длинным столом под навесом, укрытым камуфляжной сеткой. Собственно говоря, это столовая. Но Сергей не очень преувеличивает. Здесь же и рабочий кабинет, и комната отдыха. За соседним столом что-то чертят девушки-студентки.

— И вот вылезаю я из палатки и вижу — сколопендра. Ну, я ее Ленкиным тапком шарах-шарах. А Ленка мне кричит: «Зачем ты ее моим тапком бьешь?» — рассказывает смуглая девчонка с выгоревшими русыми волосами. Остальные хохочут.

Из маленького зеленого вагончика-кухни появляется еще один Сергей. Это повар. Невысокий человечек с военной выправкой и во-от такими усами. Говорят, потомственный казак.

— А ну-ка брысь все отсюда, я обед накрываю, — грозно возвышает он голос.

— Да ладно, Сереж, мы не мешаем, — тянут уставшие девчонки.

— Я сказал, брысь! — Сергей совсем не шутит. — Порядок есть порядок.

Девушки, покряхтывая, удаляются.

 pic_text6

Порядок здесь —магическое слово. Зеленые палатки стоят по порядку. Осколки добытой керамики разложены по порядку. По порядку устанавливаются кухонные дежурства, в строжайшем порядке работают на раскопе. Подъем в 6 утра, потом завтрак, потом работа до 2 часов, сколько возможно под палящим солнцем, потом обед, обработка материалов, ужин, отбой. Курить в лагере запрещено — слишком сухо, в округе горит трава. Пить, разумеется, тоже.

Я вспоминаю. Конец 80-х, Горгиппия, то бишь Анапа, археологическая база на Пионерском проспекте. Тогда основную рабочую силу составляли хипы, бродившие по побережью. Из Москвы приезжало каждой твари по паре: студенты, инженеры, строители, музыканты. Записывали всех. Ежевечерне к воротам подъезжал уазик с мулякой — кислым местным вином. Говорили, что по-гречески «муляка» значит «дерьмо». В общем, было похоже на правду.

Рабочая сила в Фанагории — студенты-исто­рики. Назвать точное число университетов и вузов, принимающих или принимавших участие в раскопках, мне так никто и не смог. Больше 15 — это точно. Вот недавно приехал историк из Курского пединститута. Взял на себя один из квадратов большого города. Весь некрополь копают воронежцы под руководством Медведева. Есть палеозоологи из Москвы, нумизматы из Магнитогорска и так далее.

Археологи не любят давать интервью. Архитектор Александр Наумов тоже. Журналисты все наврут.

— Уберите диктофон, пожалуйста. Поговорите со специалистами. Я только планы черчу.

Пытаюсь выяснить, как выглядел древний город. Александр Александрович нервно поправляет очки, тупит взгляд.

— Здешний камень вулканического происхождения, — все-таки отвечает он, — да его и мало было. Возили морем из Пантикапея. Как жили — не очень понимаю. Помещения маленькие, тесные. Нет следов дверей, оконных проемов. Вроде были печки из сырцового кирпича. Дымоходы примитивные. Нет, простите великодушно, обратитесь к специалистам, ну что я буду…

 pic_text7

Александр Александрович город не копает. Он его рисует. Странные, авангардные рисунки. Не город — его тень, сны о городе. Когда он поворачивается, чтобы идти, я вдруг замечаю, что этот сновидец напоминает Сократа. Странные люди, странное место.

Разговариваю с Геннадием Павловичем Гарбузовым, археологом ландшафта. Уже стемнело, но диктофон включать, конечно, нельзя. Пытаюсь записывать. Гарбузов, как все, бородат и застенчиво воинственен. Он отвечает за современные технологии.

— Археология изучает точечные объекты. Но между ними были поля, дороги, ландшафт. Я говорю не про пейзаж, а про взаимодействие человека и природы. Греческая цивилизация росла из земли. Нужно изучать округу.

Каждое утро Гарбузов со своим отрядом уходит в степь на разведку.

— Ничего особенного. Метод сплошного археологического обследования, неразрушающая археология. Ходят люди и метр за метром отсматривают местность. Все древнее на этой территории фиксируется с помощью GPS-навигации. Потом происходит анализ данных в геоинформационных системах. Мы изучаем пространство.

Гарбузов горячо рассказывает о невидимой на первый взгляд инфраструктуре античного мира.

— Вообще романтизма в археологии многовато, — вдруг добавляет он с пафосом. — Здесь не палатки, а лаборатории должны стоять.

Смотрю, как Гарбузов, застенчивый Цицерон, исчезает в темноте. Вокруг ни одного огня. Странно мерцает море. Падают звезды. Где я? Когда?

 pic_text8

Совсем недавно большинство исследователей считало, что Боспорское государство возникло в 480 году до н. э. Опирались на краткое свидетельство Теодора Сицилийского о том, что в 437 году на Боспоре к власти приходит Спарток. Значит, государство образовалось раньше, примерно в 480-м. Но на этом раскопе было установлено, когда именно присоединена Фанагория. А это значит, что образование Боспорского царства произошло на добрый век позже.

Разговариваю с Алексеем Андреевичем Завойкиным, старшим научным сотрудником Института археологии РАН. Пытаюсь понять, как разбитые черепки археологов превращаются в историю, даты, факты. Вопросы мои чудовищно неуместны. Бледный даже сквозь загар и бороду Завойкин сидит с градусником под мышкой — слабость, результат двухмесячного переутомления.

— Поймите, история — это не нечто несомненно точное, — Алексей Андреевич смотрит на закат и говорит едва слышно. — Это ядро, вокруг которого происходит поиск. Процесс нашего понимания истории включен в саму историю. Та работа, которая здесь происходит, тоже история. Все глубже и глубже. Когда-то мысль об атоме была теоретическим постулатом греческих мыслителей. И только дальнейшее углубление в материю позволило это увидеть. Теперь мы знаем, что атомом все не кончается, там нет дна. Так же и в археологии. Это бесконечный процесс. У истории нет дна…

Я смотрю на море, над которым дрожит низкое влажное солнце. Пахнет водорослями. На горизонте со стороны Пантикапея появляется темная черточка. Похоже на галеру генуэзцев. Если сейчас она свернет влево, здесь будет бой. Галера несется прямо, в Гермонассу. Соседям сегодня не повезло…

Фото: Михаил Галустов для «РР»