Формула страха

6 сентября 2007, 00:00

11 сентября 2001 года весь мир завороженно смотрел, как самолеты врезаются в небоскребы. По всем законам настоящей драмы. Почти невозможно было не включиться, не поставить себя внутрь этой ситуации, не сравнивать ее с нашими трагедиями. Прокручивая эту картинку еще и еще, эмоционально переживая, все мы постепенно оказывались во власти террора, то есть вынужденного страха. А страх убивает разум. Но сейчас-то, через шесть лет, мы можем наконец задать вопрос: а что это, собственно, было? Иначе говоря, начать думать

Однако многим мыслительный процесс заменяют шаблоны: «мир изменился», мы опять «живем в новую эпоху». Это напоминает мне стандартные формулировки договорных условий «форс-мажо­ра». Помните? «В случае наступления обстоятельств непреодолимой силы: вой­ны, стихийного бедст­вия, изменения мира…» Ну точно — «форс-мажор»! «Новая эпоха» означает всего лишь, что партнер хочет уйти от ответственности, плюнуть на правила игры и вообще делать все что в голову взбредет. И, разумеется, после 09/11 мы уж точно живем «в новом мире».

Официальная американская интерпретация такова: Америка пострадала — Америке нужно верить. Но должны ли мы безоговорочно верить Америке? Вряд ли. Да, мы понимаем, какой это был удар для США: они все-таки со времен Гражданской войны не имели опыта бое­вых действий на своей территории, а бомбардировок Нью-Йорк вообще не помнит — в отличие, например, от Белграда. Мы скорбим о погибших. Это по-христиански. Но если мы суверенны, в смысле живем своим умом, то, во-первых, ничего мы вот так, заранее, никому не должны. А во-вторых, после полного отсутствия найденного в Ираке — то есть вовсе не найденного за все это время — ОМП верить вообще глупо. И, значит, рассуж­дать можно гораздо свободнее.

Можно пытаться раскрыть тайну, заговор. В США в большей степени, чем у нас, распространены «альтернативные» версии. Там есть множество подозрений в причастности к терактам Белого дома и спецслужб. Обсуждается масса вопросов: например, почему в здании Пентагона всего три дыры, словно не от большого самолета, а от трех маленьких ракет и т.д. Но здесь нужно понимать, что правды мы не узнаем долго, может быть, никогда. И вечно будут живы и «официальная» версия, и «альтернативная», и какая-никакая «независимая». Такие версии, наверное, нужны в думающем обществе. Но, строя теорию заговоров и не имея средств к расследованию, мы никогда не сможем освободиться от власти страха и террора, выработать разумное отношение к происходящему. Напротив, теория заговора сама средство устрашения и террористического воздействия. Над чем же тогда думать?

Во-первых, в отличие от официальной идеологической версии мы можем точно определить тех, кто сумел воспользоваться терактом. В течение лихих 90-х, пока в России играли в «жмурки», Америка старательно надувала на мировом фондовом рынке «пузырь» спекулятивной капитализации. В 2000-м (то ли миллениум, то ли еще нет) кризис стал угрожающим и неотвратимым. И вот в 2001-м, в начале IV квартала, — как манна небесная, да прямо по тем самым офисам, где все и вертелось. Вот теперь точно миллениум. И бонусы немаленькие: демократия еще более управляемая, выборы в кармане, воевать можно хоть с Монголией: там тоже, наверное, есть террорис­ты. Но лучше начать там, где нефть.

Во-вторых, не будучи обязанными бездумно верить, мы можем вспомнить, что террор — это не изобретение диких людей с Востока. Нас Усамой бен Ладеном не запугаешь. У нас еще в 1869-м свой, русский, безбожный и безбашенный хлопец Сергей Нечаев записал для себя и товарищей: «Террорист (извините, у автора — “революционер”) — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единой мыслью, единой страстью…» И далее — как разрушить все. Так что подлинному террористу ислам не нужен. Нужно разрушение ради разрушения. Страх ради страха. Месть ради мести. И это вполне рациональное следствие нашей собственной, европейской культуры, эпохи Просвещения, «разумного нигилизма». Терроризм — наш собственный, высокоразвитый цивилизационный продукт, а никакая не варварская архаика.

В XIX веке террористы целили в тиранов, в царей. Теперь — в рядовых граждан. Но ведь именно они, граждане, — источник власти при демократии, не так ли? Поэтому современный террор имеет гораздо более широкую аудиторию. И по-настоящему испугавшихся в ней существенно меньшая часть. Большинство боится для вида. То есть страхом развлекается, балуется и, в конечном счете, пользуется. У современного террора широкий круг пользователей. Современный террор рефлексивен. Взорвать могут одни, а выиграть другие — вариантов множество.

Главное средство от страха — видеть, как тобой манипулируют, знать, что не только террорист, но и те, кто сознательно и цинично пользуется страхом, — часть машины террора.

Филадельфия — родина Декларации независимости и Билля о правах. Перед отпуском, стараясь не упустить момент, обозреватель Philadelphia Inquirer Стью Быкофски в номере за 10 августа 2007 года делает развернутый «социальный заказ»: «…Новое 11 сентября. Мост “Золотые ворота”. Гора Рашмор. Чикагский стадион “Ригли Филд”. Филадельфийское метро. В США много целей для “Аль-Каи­ды”. Неужели кто-то сомневается, что террористы собираются нанести нам новый удар? Если это случится, пускай случится. Для того чтобы положить конец досужей болтовне, возродить у американцев праведный гнев, задать одну главную цель, понадобится новый удар у нас на родине». Яснее и не скажешь.

Я, собственно, за то, чтобы «отморозков» мочить в сортире. Но не могу не задумываться, а что же все-таки означает выражение «борьба с терроризмом»? Ведь дословно это означает «борьба с деятельностью по запугиванию и наведению ужаса». То есть как минимум она сама не должна быть тем самым запугиванием и наведением ужаса, а уж тем более — системной деятельностью по их организации. Те, кто раскручивает машину страха, в конечном счете опаснее «отмороженного» террориста.