«Марк» и Энгельс

Среда обитания
Москва, 20.09.2007
«Русский репортер» №16 (16)
Главный блошиный рынок Москвы вот-вот должны перенести куда-то на Дмитровское шоссе, где все будет цивилизованно, с павильонами и лотками. Верить в это совсем не хочется. Наверное, потому, что у «Марка» есть душа, разложить которую по полкам «цивилизованных павильонов» просто невозможно

Только хорошие люди собирают подстаканники. «Марк» — то место, где их можно купить. Это единственный блошиный рынок в столице. Есть, правда, нечто похожее на улице Школьной и Измайловской ярмарке. Но там нет блох. На «Марке» тоже нет, но вполне могли бы быть, ведь товар здесь по большей части антисанитарный. По крайне мере, он так выглядит. Так что «Марк» — настоящая «блошка».

Сначала рынок выгнали из парка, где у продавцов были столики. Московские начальники заявили, что там продают одежду покойников — почему-то туберкулезников. Люди продали столики и стали торговать на железнодорожных путях, ближе к станции «Лианозово». Тут начали жаловаться машинисты: «Боимся, мол, задавить старушек». Старушки на «Марке» самые бойкие в Москве: чтобы годами торговать «гардеробом покойного мужа», нужен богатырский душевный иммунитет. Но их выгнали и оттуда. Теперь они располагаются на асфальтированной дороге вдоль гаражного комплекса. Расстилают клеенки и: «Кому семейные трусики — показались усики — почти ненадеванные!» Какие усики? Что бабка имеет в виду?

— Рифма у меня такая. Я все рифмую. Трусики — усики. Куклы — выпуклы.

— Какая же тут рифма?

— А ты или покупай и умничай, или не покупай и не умничай, Шаляпин.

Сила воздействия поэзии на покупателей не уступает силе воздействия коньяка на продавцов.

— Вчера кража — сегодня распродажа! — орет поддатый продавец секонд-хэнда.

Куча верхней одежды напоминает прелый стог сена. Все вещи в одну цену. В Голландии это вторсырье — у нас «вторые руки». Краденые вещи от своих отличить легко: краденые на подстилке не лежат, а валяются — в беспорядке, будто неродные; свои же покоятся любовно, у некоторых хозяев даже расставлены как шахматы, в стройной дебютной позиции.

Дерганая дама тычет меня в бок, показывает на сложенное пополам покрывало с ткаными оленями. Обещает «запретный товар». Я думал — порно. Оказалось, чайный гриб Комбучу в майонезных банках: биологией на «Марке» торговать нельзя.

Раньше этот рынок назывался «Ярмарка бывших в употреблении товаров». Сегодня — «Народные промыслы». Второе название мне нравится больше. Народ тут действительно промышляет. Но деньги все-таки не главное, за чем сюда приходят.

Мать, респектабельная, в коже, с сыном-балбесом — такие громко рыгают в классе. Выбирают для коллекции игрушки из киндер-сюрпризов. Мать протягивает тетке-продавщице желтую подводную лодку: «Что стоит?» — «Два». — «За рубль уступишь?» — «У меня цены хозяин устанавливает». Мать с сыном уходят искать за рубль. Тетка высокомерно сморит им вслед. Вокруг ее полиэтиленовой подстилки разбросана мелочь: там рубль, здесь два — поднять их ей лень.

— Купи портфель кожаный, молодой человек! 50 рублей. Будешь ходить как деловой, — интимно глядя на меня, шепчет молодая красивая старуха. Ей эти 50 рублей, как козе баян. У нее серьги золотые граммов по двадцать с каменьями и руки в маникюре. Рядом с кожаным портфелем книжка «Женское одиночество. Полноценная жизнь или страдание».

На «Марке» необходимо обладать известной сноровкой, чтобы, увер­тываясь от встречных искателей, и самому не упасть, и товар обувью не испачкать — или обувь товаром. Не увертываются только цыгане. Не хотят. Дулевская цыганка на их фоне выглядит гораздо пластичней

Рынок «Марк» засасывает, как однорукий бандит, обещая удачу. Ходишь, ходишь, как дурак, все надеешься, что минуешь еще две-три подстилки и обнаружишь нечто такое, что искал всю жизнь, мимо чего всю жизнь проходил, а оно-то как раз именно тебе и нужно, потому что никто больше этого ни оценить, ни полюбить не может. А что это такое, и сам точно не знаешь. Какие-нибудь «вещественные знаки невещественных отношений»…

Прялка, например, сломанная. Казалось бы, ну зачем мне прялка, да еще сломанная? А ведь меня мальчиком в рязанскую деревню возили на лето, и там тоже была прялка, может быть, эта самая. Только исправная. Я цеплял к ней всякие игрушки, крутил круг, и игрушки постепенно сливались в одно разноцветное кольцо. И был жив отец…

Шар надувной, детский, с приклеенными к нему осколками зеркала и приделанным моторчиком. Такие на самых первых советских дискотеках крутили в душной темноте под лучом ручного фонаря и называли все это «светомузыкой». И было нам тогда — «на Большом Каретном» — сами знаете сколько.

Фуражка полевая, советская. Я в такой в увольнения ходил. К девушке в пурпурных легинсах — целоваться.

— Бери, сынок, за грибами ходить в ней будешь, — говорит дед-продавец.

Я не беру. Фуражка всегда мешала целоваться. И я ее ненавидел. И этот ее козырек бестолковый, и эту армию железобетонную, и этого начштаба стройбатовского Грымайло с его вечным «Бойцы, я вынужден поздравить нас. Мы вышли за пределы высшей точки воинского сознания».

…Я все ищу чего-то и не нахожу. И наверное, приду сюда и в следующие выходные. Так российские футбольные болельщики всякий раз надеются на нашу сборную, а раковые больные — на шарлатанов.

Вдруг, откуда ни возьмись, фрачные манжеты. Накрахмаленные. Неприлично белые здесь. Про манжеты на «Марке» ходит легенда. Один купил такие же, только грязные. Принес домой, а «грязь» оказалась собст­венноручными стихами Мандельштама. «Звук осторожный и глухой плода, сорвавшегося с древа…» Тарам-парам. Дальше неразборчиво.

Самые хлебные места здесь занимают уже часа в четыре утра. К рассвету приезжают скупщики-перекупщики, агенты антикварных магазинов. Начинается «чес». Все наиболее ценное везут на ярмарку в Измайлово: там и цены другие, и покупатели иностранные

Врут, конечно. Зато как элегантно!

Рынок «Марк» — это заповедник для коллекционеров всякой всячины. Тут оправдывается основной принцип торговли: на любой товар найдется свой покупатель. Например, на крышки от масленок. Ну, тут понятно: крышки отдельно от масленок нигде больше не продаются, но они же иногда бьются. А кто-то эти крышки еще и коллекционирует.

Исправность китайского фотоаппарата определяется просто: щелкает — не щелкает.

В обмен на значок Университета марксизма-ленинизма здесь могут предложить значок с Богородицей. Безо всякого метафизического умысла — просто, чтобы разговор поддержать.

Оргазм мены происходит на «Марке» примерно так:

— Портсигар с Энгельсом есть?

— Нет. Но есть исправный ватерпас. 

— Беру.

Самые хлебные места здесь занимают уже часа в четыре утра. К рассвету приезжают скупщики-перекупщики, агенты антикварных магазинов. Начинается «чес». Все наиболее ценное везут на ярмарку в Измайлово: там и цены другие, и покупатели иностранные.

На «Марке» говорят: что до полудня не продал, потом уже не продашь. Но, несмотря на эту народную примету, продавцы стоят до последнего. Надеясь на удачу. Или счастье.

А еще бывает так: принесет человек барахла антресольного, сам ничего не продаст, зато накупит чужого и всю эту удвоенную кучу обратно домой везет.

Это, кстати, неправда, что «вошки» стоят здесь, только чтобы на бутылку насобирать. Дашь такому «вошке» тысячу, а он ее тебе небрежно так разменяет. Даже без социального вызова.

Отпирсингованное юношество и таджикские гастарбайтеры покупают на «Марке» вещи одной стилевой направленности. Первые — чтобы «жесть» в одежде была, вторые — чтобы было в чем жесть на стройке таскать.

А еще бывает так: принесет человек барахла антресольного, сам ничего не продаст, зато накупит чужого и всю эту удвоенную кучу обратно домой везет

На «Марке» необходимо обладать известной сноровкой, чтобы, увертываясь от встречных искателей, и самому не упасть, и товар обувью не испачкать — или обувь товаром.

Не увертываются только цыгане. Не хотят. Дулевская цыганка на их фоне выглядит гораздо пластичней.

— Она настоящая, не новодел, — говорит утомленный своей осведомленностью продавец, седовласый рыночный аристократ. — Иначе бы стоила четыреста.

Чего четыреста, значения почти не имеет. Главное — осведомленность и поза эксперта.

Рынок «Марк» интригует. И название какое-то странное: не то имя революционера, не то аббревиатура благотворительного фонда. Уж напластовано так напластовано! Во времени-пространстве, памяти-беспамятстве…

«Брелоки — 2 рубля. Возможны скидки».

«Господа! Справлять естественные надобности только в строго установленных местах».

Лена Юрина — известная питерская модистка, делает шляпы на заказ. В прошлом году она прошляпила большой кусок шитья начала прошлого века из стекляруса гранатового цвета. Пожалела денег. И вот уже почти год ходит по рынку в поисках дамы, которая продавала тот стеклярус.

— Да чем он так уж хорош-то?

— Да ничем особенно. Просто очень понравился.

Строго говоря, это и есть формула блошиного рынка. Кто-то коллекционирует трудовые книжки, а для кого-то они лишь кусок серой картонки прямоугольной формы, пригодной разве что для разжигания камина.

Лена Юрина часто приходит на «Марк», когда работает для «Ленфильма». Впрочем, как и многие ее коллеги по цеху: художники по костюмам, реквизиторы, бутафоры. Эту артистическую публику видно сразу. У них свои повадки и законы. Они редко торгуются: это считается дурным тоном, ведь походы на блошиные рынки заложены в бюджеты фильмов и спектаклей. Часто в преддверии съемок набеги на рынок совершают целой группой. Тогда начинается соревнование: кто больше потаенных, как трюфели в грязи, вещей нашел и присвоил.

У каждого из них есть своя, домашняя, коллекция из «блошиных» трофеев. Собрать их вместе — позавидовал бы историк моды Александр Васильев. Но не собрать. Каждому свой стеклярус ближе к телу.

Часто «вещи с историей, с судьбой» покупаются без всякой видимой надобности — на случай, если затеют снимать исторический фильм.

— Прежде чем что-то купить, надо прикинуть, как это будет смотреться в кадре, на сцене, — говорит Лена Юрина. — Когда Бортко делал «Мастера и Маргариту», понадобилась обувь для толпы времен «зрелого Христа». Ее нашли на «блошке» у бабушек — купили все скороходовские сандалии времен раннего Брежнева. Массовка в кадре смот­релась идеально. Хотя Христа в конце концов и распяли люди в сандалиях.

В этот раз на «Марке» меня поразили безмятежная собака, лежащая в проходе среди тысяч двуногих, и «изрядно выпимшая» бабка, предлагающая покупателю записать ее электронный адрес и зайти на сайт аукциона «Молоток.ру», где она «постоянно продает мебель».

A вот еще говорят: энергетика. Чужая вещь — от нее же заболеть что-нибудь может, если купишь, — я не спрашиваю, а ввинчиваюсь в беседу с продавцом, судя по барствующему взгляду, завсегдатаем этих асфальтовых джунглей.

Он протягивает мне старинную коробку. На ней вязаная надпись: «Патентованный ингалятор Махольда».

— Заболеешь — подыши. От себя отрываю. Не поможет — верну деньги.

Ингалятор я у него не купил. Купил зачем-то детские чешки. Теперь дети надо мной будут смеяться.

Фото: Евгений Сафьян для «РР»

У партнеров

    «Русский репортер»
    №16 (16) 20 сентября 2007
    Преемники
    Содержание:
    Не слабее Путина

    Редакционная статья

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Случаи
    Реклама