Наука и воля к власти

Тренды
Москва, 11.10.2007
«Русский репортер» №19 (19)

Известный американский социолог Иммануил Валлерстайн сделал неожиданный прогноз: если тенденции, существующие сегодня в социологии, не изменятся, то лет через двадцать ее перестанут преподавать в университетах. Некоторые философы говорят то же самое и о своей дисцип-лине. Многие европейские государственные научные фонды и университеты (даже католические) прекратили финансировать исследовательские проекты по теологии. Период убогого финансирования и дефицита внимания со стороны общества и государства переживает также фундаментальная наука.

Конечно, научные дисцип-лины не вечны. Иногда они умирают, а границы между ними пересматриваются в жестокой борьбе. Кто и в каких битвах одержал победу, мы судим по тому, какие дисциплины признаны академическими и насколько хорошо они финансируются. А решается в этой битве — кто будет определять знание об обществе. Историки, которые говорят о нем с точки зрения прецедентов и уроков? Политологи, взирающие на человечество с позиции «воли к власти»? Экономисты, которым, чтобы судить о социуме, достаточно знать, как производятся, распределяются и обмениваются потребительские ценности? Социологи, пытающиеся понять общество как целое с точки зрения разно-образных форм человеческого взаимодействия?

Сегодня безусловно признанной «царицей наук» является не философия, как в XIX веке, а экономическая наука. Под ее влиянием изменяются и другие дисциплины. Ее научный канон уже фактически приняли социология и политология, которые постепенно превращаются во вспомогательные дисциплины. Новое соотношение сил сказывается и на финансировании, и на популярности факультетов: с экономическими сейчас могут конкурировать разве что юридические.

Но революции в академическом знании происходят вовсе не потому, что какие-то ученые ближе всех подошли к Истине. Политические перевороты в науке больше говорят о том, что происходит с обществом, его ценностями и приоритетами.

О том, как изменилось человечество в свете трагического упадка социологии, рассказывает один из ведущих российских социологов, профессор Государственного университета — Высшей школы экономики, руководитель Центра фундаментальной социологии Александр Филиппов.

Двадцать лет назад, накануне Всемирного социологического конгресса, у нас вышло несколько книжек с обзорами современных теорий. Название одной из них неожиданно показалось двусмысленным даже по тогдашним меркам: «Буржуазная социология на исходе XX века». Получается, говорили нам коллеги, что у вас вся зарубежная социология мало того что буржуазная, так еще и «на исходе» — в преддверии скорого краха. Конечно, обидно было отбиваться от шутников. Называть западную науку буржуазной заставляло начальство, но говорить о ее безнадежном состоянии было не принято. Критику западных теорий прогрессивные люди считали делом заведомо недобросовестным. Впрочем, через несколько лет все это перестало быть актуальным: и торжественный выпуск книг к очередному конгрессу, и идеологическое давление сверху, и, между прочим, размышления об общих тенденциях западной мысли. Хотя в наши дни утверждение об исходе социологии, пожалуй, уже не кажется вызывающе предвзятым.

Что-то с ней действительно не в порядке — разумеется, не у нас в стране, где теоретической социологии как не было, так и нет, а именно там, где она зародилась и переживает нынче не лучшие времена. Это не всегда заметно. Разного рода опросы, как и другие эмпирические исследования, по-прежнему востребованы: это огромные фабрики по производству социальной информации. Проблемы возникают в совсем другом направлении. Социология появилась как наука об обществе, не только предлагавшая новое знание, но и предполагавшая качественно иной уровень притязаний, дававшая импульс к преобразовательному познанию. «Знать, чтобы предвидеть», — говорил Огюст Конт, тот самый, который придумал само слово «социология». А предвидеть, чтобы управлять, то есть делать на научной основе то же самое, что раньше неудачно делалось по старинке, по наитию, с опорой на устаревшую философию.

Таким образом, социология заявляла о себе не просто как о знании. Это был, говоря современным языком, проект — вернее, один из новейших проектов... Два других нам тоже известны — экономическая наука и социализм. Если сильно упростить картину, эти последние находились на противоположных полюсах: экономическая наука, прежде всего либеральная, исходила из того, что люди, движимые корыстными соображениями, взаимодействуя друг с другом, придут к благоприятному для всех результату. Социализм, напротив, стоял на той точке зрения, что в социальную жизнь, нуждающуюся в радикальном переустройстве, должно быть внесено разумное начало. Немудрено, что социологию поначалу путали с социализмом — сам Конт начинал как секретарь знаменитого социалиста К.-А. де Сен-Симона, и расхождения между ними не были опознаны как различия двух радикально непохожих одна на другую перспектив.

Невидимой руке рынка веры нет, разумное начало в человеке чаще всего уступает место неразумным страстям

Между тем, чтобы понять это различие, достаточно обратиться к знаменитой формуле Конта «прогресс и порядок». «Вот в чем все дело, — говорит он, предваряя одно из своих сочинений. — Наше отечество, Франция, должно идти по пути прогресса, иначе мы отстанем от других стран. То есть наука, техника и т. п. должны развиваться, и отсталая философия и богословие не должны нам мешать. Но вместе с тем прогресс не должен приводить к развалу общества. Новая наука послужит такому развитию, не угрожающему порядку». Казалось бы, можно сделать ставку либо на выгоды, к которым стремятся все люди, либо на их просвещение. Но социология еще в лице Конта заявляла решительное неприятие политической экономии, а через сотню лет после него знаменитый американец Толкот Парсонс прямо говорит, что экономический утилитаризм непригоден для объяснения социального порядка. То же и с просвещением. Мысль о том, что мало-помалу или одним скачком люди преодолеют то состояние несвободы, в котором они руководствуются превратными мнениями и предрассудками, и станут действовать разумно и добродетельно, — эта мысль казалась сомнительной уже после Французской революции. Требовалось слишком уж почтительное отношение к разуму, чтобы представить себе будущее веком рациональности. В марксистском социализме такое переосмысление совершается при помощи Гегеля и его диалектики, которую Герцен не случайно назвал алгеброй революции. Социология, придерживающаяся более привычного понятия о рациональности, заявляет, что удержать людей в обществе силами одного только разумного рассуждения невозможно. Подведем итоги.

Наука об обществе нужна потому, что традиционные познания и методы управления не работают, невидимой руке рынка веры нет, разумное начало в человеке чаще всего уступает место неразумным страстям и склонностям, но обойтись без разума и понятия прогресса нельзя.

Да если бы только это! Не одни прагматические соображения движут социологами и не одно лишь желание управлять. Есть еще и великое теоретическое любопытство. Ведь раньше, в старой Европе, правителям и бюрократам не просто казалось — они действительно умели управлять своими государствами. Но в век массовых движений решения отдельных людей, пусть даже занимающих очень высокие посты, значат все меньше. Современная наука — это знание о явлениях и процессах, ускользающих от любого, кто не владеет ее методами, кто не сравнивает между собой страны, культуры, эпохи. Социологи пытаются, вооружившись нужной информацией, стать новыми управленцами. Но чаще всего остаются лишь учеными. Социология — не тайное знание благородного сословия, а плебейское знание тех, кто фактически не принимает участие в практике управления. Прагматический пафос социологии на поверку оказывается сугубо теоретическим: спрос на нее возникает не сразу и, как правило, там, где что-то не складывается в совершенно благоприятных, казалось бы, обстоятельствах.

Ранняя американская социология — это результат не только теоретического интереса, но и практического разочарования: невозможно было поверить, что и здесь, в этой прекрасной, свободной стране, проявятся те же социальные проблемы, что и в старой Европе. Знаменитая чикагская школа социологии появилась потому, что хозяева жизни огромного богатого города обнаружили, что жизнь в нем складывается совсем не такая, какой они ее себе представляли, вкладываясь в развитие производства и строя себе комфортабельное жилье. В Германии бюрократы с подозрением относились ко всяким «иноземным штучкам». «В хорошо управляемом обществе не нужна никакая социология», — говорил один из консервативных немецких идеологов. Но предприниматели в Германии уже тогда чувствовали: происходит что-то неладное, и если социальными вопросами не займутся ученые, дело может полностью уйти под контроль социалистов.

И все-таки каждый раз научный интерес брал свое! Наука перерастала те рамки, которые готовы были поставить ей заказчики, будь то предприниматели, как в Германии или Америке, или правительство, как во Франции. Однако социология не могла не испытывать существенных потрясений там, где под сомнение ставился ее основной принцип — порядок и прогресс совместимы: общества бывают разные, современный социум характеризуется рациональностью, но у него есть некие нерациональные глубинные основания, которые надо исследовать и укреплять, попутно решая — в рамках данного порядка — его проблемы. А под сомнение этот принцип ставили мировые войны, кризисы и революции.

Обе великих войны «подпортили» репутацию социологии: она не умела их предвидеть, то есть оказалась бесполезна в то время. Революции обессмысливали социологию: она была наукой о существующем порядке, и никакие попытки создать «социологию революций» ничего не смогли изменить. Кризисы были для нее менее болезненным испытанием: в конце концов, она могла разрабатывать рекомендации по выходу из кризиса, изучать его последствия и пути их преодоления. Тем не менее все, что заставляло усомниться в незыблемости существующего порядка, уменьшало веру в  социологию: то ли она не годится для изучения переходных периодов, то ли не может предсказать радикальные перемены, то ли — и это подозрение было для нее роковым — она не способна управиться именно с тем стабильным состоянием, сохранять и поддерживать которое — под знаменем прогресса — сама же обязалась.

Александр Филиппов специально для «РР»

Фото: Кирилл Лагутко для «РР»; Ap ; AFP/East News ; DPA/Photas ; Getty Images/Fotobank

Философы говорят

У партнеров

    «Русский репортер»
    №19 (19) 11 октября 2007
    Занавес
    Содержание:
    Одежда для голого президента

    Редакционная статья

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Репортаж
    Реклама