На родину в новых тапочках

Репортаж
Москва, 18.10.2007
«Русский репортер» №20 (20)
Лагеря палестинских беженцев в Ливане — классическое гетто, государство в государстве. Туда не заходят ни армия, ни полиция. Формально лагеря находятся под юрисдикцией ООН, но живут сами по себе, имея все признаки независимости: вооруженные силы, идеологию, население и даже социальную политику, нет только суверенной территории. Такие «неформальные» государства — современное явление, и они будут играть огромную роль в конфликтах будущего, поскольку их основной «экспортный продукт» — люди, умеющие воевать. Корреспондент «РР» исследовал жизнь этого «государства» и выяснил, о чем мечтают палестинские беженцы в «ближневосточной Швейцарии»

Ну и поезжай в свою Палестину! Мало нас продавали, покупали, убивали? Хочешь еще? — с горечью говорит Ради абу­-Ради своей старой матери.

На планете живут 10 млн палестинцев. Более половины из них не имеют вообще никакого гражданства, почти столько же признаны ООН в качестве беженцев. Лагеря беженцев расположены по всему Ближнему Востоку: в Египте, Сирии, Иордании, на «территориях» в Израиле. В этих странах палестинцы живут в лагерях уже 60 лет, и живут плохо. Но, как выясняется, есть люди, которые им завидуют. Это палестинцы, оказавшиеся в Ливане. У обитателей ливанских «гетто» нет паспортов. Им запрещено работать. Они не могут купить квартиру или сделать ремонт. Зато у них много детей и еще больше оружия.

— Моя мечта? — Хасан аль-Любани озадаченно почесывает заросли на груди. — У меня две: вернуться на родину и чтобы в мире было больше любви.

 — И у меня две, — Фатима явно придумала ответ раньше мужа, но решила частично поддержать главу семьи. — Вернуться на родину и купить новые тапочки.

Фатима смеется. Старые шлепанцы действительно порвались, но они в данном контексте — понятие собирательное. Поясняя его, хозяйка вновь становится серьезной, почти свирепой.

— Почему я должна все время обманывать своих детей? Почему, когда они просят чего-то, мне приходится врать, мол, на следующей неделе обязательно купим, хотя я прекрасно знаю, что ни через неделю, ни через две ничего не изменится? — сердится она, но быстро добавляет: — А ведь мы еще гораздо лучше живем, чем большинство наших соседей.

Семья аль-Любани обосновалась в самом центре Бейрута в лагере палестинских беженцев Шатила. Хасан — единственный мужчина в семье, на его плечах не только «мадам» и квартплата, но и трое маленьких детей. Работает он неофициально, помогает на местном рынке в лавке мясника. Как выбрать клиенту лучший кусок и донести товар до машины, Хасан знает не понаслышке.

— Кто доллар даст, кто полтора: в месяц набегает около пятисот, — объясняет Хасан. — К тому же всех знаешь, связи никогда не помешают. Да и еда «для своих» на рынке практически бесплатно.

— В общем, живем мы здесь действительно как короли, — Хасан с гордостью продолжает мысль жены, обводя рукой гостиную. — Шесть лет работал, чтобы так жить.

В комнате и вправду чистенько, поблескивают золотом парадные бокалы, на почетном месте хоть и немолодой, зато цветной телевизор. Однако спят все пятеро в спальне прямо на полу, на накрытых покрывалами досках. «Кровать нам только снится», — шутит Хасан.

Кому-то эти условия могут показаться спартанскими, но только не обитателям лагерей палестинских беженцев. По данным ООН, две трети из 400 тыс. зарегистрированных в Ливане палестинцев живут за чертой бедности, а безработица среди них достигает 70%. Сами палестинцы называют еще более впечатляющие цифры: 90 и 80% соответственно.

Мусор не держим

Причина столь плачевного состояния местной палестинской диаспоры — политика руководства страны, которое не хочет ассимиляции «гостей». (Точнее, их «внедрения», как называют процесс интеграции местные политики.)

В Ливане палестинцам де-факто запрещено работать, существует «запретный» список из 67 профессий, которыми заниматься нельзя ни при каких условиях. Остальными (преимущественно физической работой) можно, но лишь при наличии разрешения Министерства труда. Получить его палестинцу практически нереально.

Палестинцам еще много чего нельзя. В некоторых лагерях запрещено делать ремонт и строить новое жилье, но проконтролировать это внутри многотысячного лагеря невозможно, поэтому на армейских блокпостах по периметру поселения просто заворачивают всех, кто пытается провезти стройматериалы.

Всем палестинцам без исключения запрещено покупать недвижимость за пределами лагерей. Закон приняли лишь в 2001 году, до этого многие успели приобрести в Ливане кто квартиру, кто дом, кто участок земли. И, учтя это обстоятельство, ливанские законодатели добавили в закон строчку, согласно которой палестинцы не имеют права передавать недвижимость по наследству. Теперь после смерти хозяина вся его собственность вне лагерей достается ливанскому государству.

Конечно, есть способы обойти закон. Стройматериалы привозят, предварительно «согласовав» с военными. («Даже пророк принимал подарки», — любят повторять местные жители.) Недвижимость записывается на подставных лиц, работу можно найти и неофициально. Так палестинцы и делают, однако их «нелегальное» положение создает массу проб­лем. Покупка квартиры сопряжена с дополнительными расходами: бесплатно «посредник» работать не будет. Сущест­вует и очевидный риск: фиктивный хозяин может «внезапно» передумать, а доказать в суде, что он действовал в интересах и за счет палестинца, естественно, не получится.

У обитателей ливанских «гетто» нет паспортов. Им запрещено работать. Они не могут купить квартиру или сделать ремонт. Зато у них много детей и еще больше оружия

— Я устроился на завод сварщиком, — рассказывает Муса,   получаю где-то 700 долларов, так у меня и семья 11 человек. Жена сидит дома, дети учатся, работаю только я один. Не­официально — по-другому просто невозможно, все так делают. Мне еще повезло: у многих палестинцев зарплата в два раза ниже, чем у сирийца или ливанца на той же должности. Хотя, конечно, ни страховки, ни больничного, ни пенсии мне не положено. Надеюсь, в старости сыновья меня не забудут... Но выбора-то нет. Нам в Ливане нельзя даже мусорщиками работать: уборкой отходов занимается государственное предприятие, а палестинцы не имеют права поступать на госслужбу, — невесело улыбается Муса.

Волынка

Антипалестинскими законами власти Ливана открыто нарушают сразу несколько международных обязательств: Пакт об экономических, социальных и культурных правах, Конвенцию о правах ребенка и Международную конвенцию о ликвидации всех форм расовой дискриминации. Почему же государство поддерживает столь скандальный статус-кво в отношении людей, уже без малого 60 лет проживающих на его территории?

В 1948 году почти миллион палестинцев, спасаясь от арабо-израильской войны, нашел временное убежище в соседних странах, однако после окончания вооруженного конфликта Израиль отказался впустить беженцев обратно. Так «ненадолго» превратилось в «навсегда». Более 100 тыс. неорганизованных беженцев оказались в Ливане. Их число быстро росло, формировались политические и социальные институты. К 1970 году ливанских палестинцев было уже около 200 тыс. Государство и ООН потеряли контроль над всеми 15 лагерями, которые стали управляться вооруженными движениями, входящими в состав Организации освобождения Палестины (ООП) под руководством Ясира Арафата.

Как и следовало ожидать, практически захватившая юг страны ООП спровоцировала конфликт с ливанским правительством. Разразилась гражданская война (1975–1990), в которой палестинцы приняли самое активное участие. В 1982 году бесконтрольное существование ООП на территории Ливана стало предлогом для израильского вторжения и оккупации Бейрута. Спасаясь от израильских войск, руководство и многотысячные вооруженные силы ООП эвакуировались в Тунис. В оставшихся без защиты палестинских лагерях начались массовые побоища.

Боевики христианской партии фалангистов при поддержке израильских войск только в лагерях Сабра и Шатила за несколько часов убили около двух тысяч мирных жителей. Теперь каждый сентябрь памятную дату отмечают палестинцы из всех лагерей Бейрута. Одетые в пеструю форму мальчики и девочки колоннами маршируют в сторону мемориального комплекса, где их уже ждут палестинские функционеры. Ежегодно политики клеймят Израиль, молодежь бьет в барабаны и играет на волынках. Почему волынка стала местным национальным музыкальным инструментом? Одна из юных волынщиц — 17-летняя Ахлам охотно развеивает мое недоумение: «Мы ненавидим анг­личан за то, что они оккупировали нашу землю, а затем отдали ее Израилю. Шотландцы тоже ненавидят англичан, которые отняли и их родину. Мы играем на волынках в знак нашей солидарности с шотландцами».

«“Калашниковы”, пистолеты, РПГ — это как сигареты, можно в каждом доме найти. Но тяжелых вооружений у нас нет: здесь слишком много глаз и ливанских лазутчиков. Вот в южных лагерях, куда чужие не ходят, там и “катюши”, и зенитки, и чего только нет»

Итогом гражданской войны стали значительные изменения в жизни лагерей. У них стало больше автономии, но меньше свободы. Парадокса здесь нет: во время гражданской войны местные палестинцы действовали очень жестоко, к тому же спровоцировали израильскую интервенцию и в результате не только потеряли поддержку ливанского населения, но и напугали власти страны. Руководство Ливана с молчаливого согласия граждан взяло курс на изоляцию и маргинализацию лагерей и их жителей. Теперь ливанские армия и полиция не имеют права входить на территорию лагерей. Однако, получив эту привилегию, палестинцы потеряли все остальные: именно после войны началось масштабное наступление на их права.

Без суда и следствия

Уцелевшие лагеря имеют «первобытную» систему самоуправления. Роль муниципалитетов взяли на себя коллегиальные структуры — народные комитеты. В их состав входят представители 12 влиятельных палестинских партий, а также старейшины и особо уважаемые жители лагеря. Они сообща решают стоящие на повестке дня вопросы. Впрочем, по сравнению с муниципальными чиновниками обычного городка члены народных комитетов работой не слишком загружены. Функционирование и развитие лагеря зависят не столько от самих палестинцев, сколько от ООН (вопросы образования и здравоохранения) и ливанских властей (разрешения на работу и строительство). Пенсии и пособия (кроме пособия в связи с потерей кормильца) ООН платит лишь тем, кто на нее работает, а таких немного. Налоговая система отсутствует вовсе. В ведении народных комитетов остаются практически только вопросы, связанные с безопасностью, — на это с проживающих в лагере семей ежемесячно собирается небольшая сумма.

— От каждого движения в охране правопорядка задействовано несколько человек, — рапортует нам Ясин, глава службы безопасности марксистского Народного фронта освобождения Палестины (НФОП).

— А судов в лагере нет. Зачем они нам нужны? — продолжает Ясин. — У нас формально и законов-то нет. Неписаные — конечно: как партии договорятся, так и будет. Тюрьма, правда, у нас есть — для допросов и задержаний. Но долго там не сидят, максимум несколько недель. Палестинец ведь не может быть сам по себе, у него всегда родственники, у них свои связи. Так что мы стараемся договориться полюбовно. Сегодня ты простил моего сына, завтра я прощу твоего. Если преступ­ле­ние действительно серьезное — убийство, изнасилование и т. п., — мы можем выдать преступника ливанским властям. Там его осудят по ливанским законам, этого все здесь боятся. Поэтому мы на допросах нередко пугаем «ливаном» тех, кто не хочет с нами сотрудничать. Но это касается только палес­тинцев. Всех остальных мы выдаем ливанским властям по первому требованию. Так что когда ливанские политики ут­верждают, что в лагерях скрываются разыскиваемые полицией преступники, — это не более чем пропагандистская ложь.

Я, конечно, не мог не затронуть щекотливой темы о вооружениях, хранящихся в лагере.

— Оружия у нас нет, — не моргнув глазом заявляет Ясин.

Сидящие неподалеку трое палестинцев покатываются со смеху. Через пару минут, поняв, что агитация не удалась, к ним присоединяется и сам «шутник». Отсмеявшись, он доверительно сообщает:

— Нет, конечно, оружие у нас есть: «калашниковы», пистолеты, РПГ — это как сигареты, можно в каждом доме найти. Но тяжелых вооружений у нас нет: здесь слишком много глаз и ливанских лазутчиков. Вот в южных лагерях, куда чужие не ходят, там и «катюши», и зенитки, и чего только нет. Больше об этом не спрашивайте, я и так вам слишком много сказал. В советской Высшей школе КГБ, где я учился, нам рекомендовали лишнего не болтать.

Тема оружия неожиданно всплыла и на нашей следующей встрече в Шатиле. С мэром лагеря (членом ФАТХ, назначенным по согласованию с остальными 11 партиями) мы встречались в «полицейском» участке на въезде в поселение. Узкие улочки Шатилы увешаны флагами 12 палес­тинских партий, фотографиями борцов за свободу Палес­тины (Че Гевара, Саддам Хусейн, шейх Ясин, шейх Насрулла, Фидель Кастро, Ясир Арафат и множество неведомых россиянам персонажей). Плакаты дополняют масштабные антиамериканские и антисемитские граффити, а также рисунки, увековечивающие мучеников джихада.

Когда мы наконец добрались до места встречи, мэр еще не подошел. Нас провели в небольшое, пропахшее сигаретами помещение опорного пункта охраны лагеря. На стене под палестинским флагом висел автомат. Заметив интерес фотографа, сопровождавший нас правоохранитель из партии «ФАТХ аль-Интифада» сорвал «калаш» со стены и, косясь на объектив, заметался с ним по комнате в поисках укромного места. В результате автомат перекочевал под кровать, и имидж появившегося в дверях мэра был спасен.

 — После событий в Нахр-эль-Бареде мы все боимся провокаций, — объяснил мэр Айман Абдель Хейди рвение подчиненного. — Из-за провокации ливанская армия уничтожила целый лагерь. Палестинцев попросту подставили.

Дважды беженцы

Один из двух расположенных на севере страны палестинских лагерей Нахр-эль-Баред был практически стерт с лица земли летом этого года в результате трехмесячных боев между ливанской армией и возникшим незадолго до этого фундаменталистским движением «ФАТХ аль-Ислам». Беженцы хлынули в лагерь Беддауи рядом с Триполи. Отправились туда и мы.

Мэр Беддауи Набиль Саид слово в слово повторил конспирологическую версию своего коллеги из Шатилы и переключился на рассказ о трудностях, возникших в лагере после прибытия беженцев.

— Площадь нашего лагеря такая же, как и в Шатиле, — один квадратный километр. И население примерно такое же — 15 тыс. человек. А Нахр-эль-Баред был гораздо больше — за 30 тыс. человек. Практически все они приехали сюда, утроив численность Беддауи. Что нам было делать? Мы разместили их, как могли: в школах, больнице, мечети. Поначалу нам много помогали международные организации, но теперь шумиха в прессе прошла, и про нас все забыли. А люди-то остались...

Люди действительно остались. Вместо парт. О начале учебного года здесь теперь даже не вспоминают, школьная мебель сложена огромной горой на задворках школы. В самой школе люди живут на полу, по 20–30 человек в классе. Раньше, говорят, было по 50, но теперь многие разъехались к родственникам или сняли кто комнатушку, а кто и гараж.

— За гаражи ООН платить не хочет. Сотрудники говорят, что не имеют права компенсировать подобные расходы, так как людям в гаражах не место. А где оно, это место? — кипятится Набиль Саид.

Беженцы, живущие в школе, тоже не слишком довольны ООН. Мальчишки показывают стоящую на улице душевую. Из пяти кабинок функционирует только одна. Раковины разбиты, вентили почему-то расположены под ними — умыться можно только на корточках. «А у девочек все работает», — пренебрежительно кивают чумазые пацаны в сторону женского «санузла».

По площади расхаживает чернявый мальчик лет девяти с гигантской картонной коробкой. В коробке — десятки алюминиевых лоточков от благотворительной ооновской еды.

— Это ты один столько съел? — спрашиваю я. Малыш смот­рит на меня как на инопланетянина.

— Да никто эту еду не ест. Это же собачья еда, мистер, — задиристо отвечает паренек и тут же исчезает, чтобы через 30 секунд появиться с непочатым фастфудом.

— Вот, смотри! — демонстрирует он свой трофей.

В коробке три отделения: в одном — немного риса, во втором — нечто коричневое, изрядно напоминающее «подливу к куре с гречей» из советской школьной столовой, в третьем — несколько вареных бобов и комок зеленоватой слизи.

— На, хочешь? — дразнит сорванец бестолкового пришельца.

— Нет, не хочу, — морщусь я.

Довольный преподанным уроком, мальчишка подходит к ближайшей небесно-голубой урне с надписью UN и вываливает в нее гуманитарную еду. Серебристый контейнер отправляется в коробку: «За полную доллара три дадут», — заговорщицки сообщает он мне и вприпрыжку отправляется на пункт приема вторсырья. Там за алюминиевые облатки ему заплатят, а затем их переплавят и снова наполнят никому не нужной едой. Назавтра еда вновь отправится в помойку, кто-то получит еще три доллара. Такая вот гуманитарная помощь.

— ООН утверждает, что тратит на еду по 10 долларов в день на семью, — поясняет мне наблюдавшая за сценой грузная женщина в белом платке. — А здесь всякий вам скажет, лучше бы деньгами давали, чем вот это, — брезгливо указывает она на удаляющегося малыша. — Понятно, что они не хотят деньгами, воровать-то тогда будет нечего.

К нам подходят трое мужчин. Представляются: Тофик, Сабер Хассун и Ахмед. На хорошем русском они рассказывают, что учились в России на врачей.

— Сколько к нам сюда, в Беддауи, всяких лекарств приходило в качестве гуманитарной помощи... — говорит Тофик. — Из десятков стран. А из России ничего. Почему? — в его голосе звучит обида, на лице недоумение. — Такая большая страна, мы все ее здесь любим, а она нами совсем не интересуется. Я как-то не то в венгерских, не то в польских ящиках нашел глазные капли российского производства. Альбуцид — я даже обрадовался! Но больше ничего.

Доктора начинают наперебой рассказывать об ужасах Нахр-эль-Бареда. Все считают произошедшее спланированной акцией, спектаклем, срежиссированным с единственной целью — уничтожить самый богатый из палестинских лагерей Ливана.

 — Наш лагерь стоял на море, рядом с дорогой, соединявшей Ливан и Сирию. Это был один из крупнейших торговых центров на севере страны. И тут вдруг появляются эти люди из «ФАТХ аль-Ислам», человек 60. Одна из партий сказала, что это ее гости. Мы расслабились. А потом оказалось, что их приехало значительно больше, у них были союзники вне лагеря и самое современное оружие. А у нас по привычке каждый занимался своим делом, не обращая на них внимания, — отчаянно жестикулирует Ахмед.

— Короче, мы эту ситуацию просрали, — вворачивает подходящее русское словцо Сабер Хассун. — По-моему, все это постановка от начала до конца. Ведь, посмотрите, проиграли от этого одни палестинцы. Ливанская армия разграбила лагерь, в котором жители при эвакуации оставили все, что у них было, недаром уже после завершения конфликта там начались пожары, которые уничтожили остававшиеся целыми дома. Ливанское Министерство обороны получило дополнительные западные ассигнования на борьбу с терроризмом, а государство теперь будет строить новый Нахр-эль-Баред, в котором безопасностью будут заниматься ливанские полицейские.

— А ты против ливанских силовиков в лагерях? — прикидываясь дурачком, спрашиваю я. И получаю совсем неожиданный ответ.

— Да нет, в общем-то не против. Порядок в такой неоднородной стране, как Ливан, действительно нужен. А то у нас и друзы, и марониты, и шииты, и сунниты, и армяне, и кого только нет. И за всеми стоит какая-то иностранная сила и деньги. И с палестинскими фракциями — то же самое. Нам нужен такой же четкий и твердый политик, как ваш Путин, — уверенно говорит Сабер.

— Он, может, скоро освободится — пригласите его к вам сюда, — предлагаю я.

— Нет, зачем, у нас свой есть — шейх Насрулла (глава организации «Хезболла». — «РР»), — оживляется Сабер. — Его все уважают, потому что он никогда не обманывает. Даже израильтяне ему верят, хоть он с ними и воюет.

Про честность лидера шиитской «Хезболлы» в Ливане слышишь буквально от каждого, даже от суннитов-палестинцев.

— Помимо бесспорной харизматичности и политической ловкости Насруллы есть и другой фактор, сказавшийся на популярности исламистов как среди ливанцев, так и у палестинских беженцев, — считает один из лидеров компартии Ливана Раймон эль-Каллас. — Это распад Советского Союза, который привел к перераспределению финансовых потоков. В результате позиции коммунистических движений значительно ослабли, а на их место пришли конкурирующие силы, прежде всего исламисты.

Братья-иностранцы

Для полноты картины следовало выслушать точку зрения ливанских властей. Изложить ее нам взялся Зияд эль-Саех, советник президента Комитета ливано-палестинского диалога.

— У палестинского вопроса в нашей стране может быть только одно решение: палестинцы покинут Ливан. Израиль очень четко дал понять, что он против их возвращения. Но нас это не интересует. Внедрение палестинцев в Ливане неприемлемо. Оно попросту невозможно. Оно противоречит даже самой цели палестинского народа.

Пока же нам нужно решить три проблемы: ликвидировать поселения вооруженных палестинцев вне лагерей, упорядочить хождение оружия внутри лагерей и улучшить условия жизни палестинцев.

— А обязательно было полностью разрушать целый лагерь ради уничтожения нескольких десятков террористов? — провоцирую я.

— Да, в Нахр-эль-Бареде наша армия действовала очень жестко. Но у нас не было выбора — мы не могли позволить террористам использовать лагерь в своих целях. И если мы обнаружим эту или подобную ей террористическую организацию в любом другом лагере, мы будем действовать точно так же. Впрочем, после того, что случилось в Нахр-эль-Баре­де, я думаю, сами палестинцы больше не позволят террористам захватить власть. Важно понимать, что произошедшее не было войной между палестинцами и ливанцами. Это была наша совместная операция против влияния иностранных агентов. Я имею в виду Сирию. Теперь, как мне кажется, весь мир понял, что «ФАТХ аль-Ислам», связанный с «Аль-Каидой» и имеющий могущественных покровителей в арабском мире, — это не только внутриливанская проблема. Это проблема всего международного сообщества, — последние три фразы господин эль-Саех произносит почти шепотом, вплотную наклонившись ко мне. Как будто приглашает меня поучаствовать в очень опасной, но весьма многообещающей авантюре.

— Что касается Нахр-эль-Бареда, то все готово к его восстановлению, — громко и уверенно продолжает Зияд. — Мы хотим сделать из него образцовый лагерь, который был бы избавлен от криминала и функционировал под контролем ливанских сил правопорядка. Однако спонсорами этого процесса должны стать ООН и всемирные финансовые институты. Появление на карте Израиля произошло с согласия мирового сообщества, оно и должно нести ответственность за последствия этого решения. Именно поэтому мы не ведем в лагерях никаких социальных проектов и не выделяем для палестинцев средств из нашего бюджета. Это наша принципиальная позиция.

— Мы всегда поддерживали палестинский народ и его цель. Да, палестинцы наши братья, но здесь, в Ливане, они иностранцы. И в этом с каждым годом убеждается все больше ливанцев, — завершает свою мысль Зияд эль-Саех.

Действительно, обычные ливанцы, с которыми нам удалось пообщаться на улице, друзьями палестинцев не считают. Их отношение варьирует от брезгливого сочувствия к изгнанному и запутавшемуся народу до острой неприязни к этим людям, совершавшим массовые убийства во время гражданской войны и спровоцировавшим разрушительное вторжение Израиля в 82-м году. Так же смотрят и на современных ливанских палестинцев. Одни их жалеют, потому что у них нет ни денег, ни выбора, другие убеждены, что все это у палестинцев есть, но они предпочитают «корчить» из себя невинных и обездоленных агнцев. Впрочем, вне зависимости от чувств, которые вызывают у наших собеседников палестинцы, все они убеждены: в Ливане им не место. Они должны отправиться на родину.

Комары и болото

Самое удивительное, что сами ливанские палестинцы возвращаться в Палестину, похоже, не слишком хотят. Зато обратно в Нахр-эль-Баред стремятся почти все, кто оттуда уехал. Именно его называли родиной Хасан и Фатима аль-Лю­ба­ни, которые покинули лагерь много лет назад, задолго до трагических событий этого лета. Переселение в Палестину привлекает лишь некоторых, большинство же вовсе не видит смысла в возвращении на Землю обетованную.

— Честно? Лично я в Палестину ни за что бы не поехал. Я там никогда не был, никого не знаю. Что мне там делать? И очень многие здесь так думают, особенно молодежь. В этом смысле Израиль уже победил, — объясняет доктор Тофик.

— А что вы хотите? — вторит ему Сабер Хассун. — На чьи деньги существуют ливанские палестинцы? На деньги диаспоры из более толерантных стран. Вот у меня брат в Швеции, у кого-то в Дубае, у кого-то в Лондоне или Москве, они шлют сюда деньги, тем и живем. У кого за границей родственников нет, тому здесь хана. Люди хотят ехать туда, где можно нормально жить. А Палестина — это коллективная мечта, мечта всего народа в целом. Ни к кому конкретно она не относится.

Так чего же хотят сегодня ливанские палестинцы, если они не верят в возвращение на историческую родину? Они хотят равноправия. Вот как формулирует это Марван Абед эль-Ааль, первый секретарь ливанского отделения НФОП:

— Почему руководство Иордании, несмотря на все трудности прошлых лет, выдало палестинцам иорданские паспорта? Почему сирийские палестинцы пользуются практически всеми привилегиями, имеющимися у сирийцев? Нам не нужно гражданство, но мы хотим, чтобы власти Ливана справедливо относились к нашим правам и нуждам. А вместо этого они лишь затрудняют нашу жизнь, ссылаясь на то, что мы не идеальны, что среди нас скрываются преступники и террористы. Нас называют «фактором нестабильности». Но не мы создали это болото, так не требуйте же, чтобы мы отвечали за комаров!

После 60 лет мытарств некоторые палестинцы уже и вовсе не верят ни в Землю обетованную, ни в малую родину. Только в эмиграцию. Патриотический «разлом» может проходить даже внутри одной семьи. У Ради абу-Ради во время эвакуации из Нахр-эль-Бареда погибла беременная жена, тринадцатилетний сын стал инвалидом, а сам он был ранен.

— Мы миновали уже два кордона военных, когда по нашему автобусу стали стрелять. Это были ливанские военные с третьего кордона — мы все это видели! А ведь у нас в окне был вывешен белый флаг! Мы же уже выехали из лагеря! Водителя убили первым, автобус съехал в кювет. Когда попали в сына, Юсефа, моя жена выскочила из автобуса, бросилась к нему — ее застрелили. Меня ранили в руку, а у Юсефа пуля вошла со спины, а вышла вот тут, — Ради задирает майку на животе сына. Мальчик продолжает безучастно щелкать игровой приставкой. — Он теперь не может ходить.

— В Нахр-эль-Бареде я увлекался бодибилдингом. У меня был свой дом, своя семья, своя мастерская по ремонту телевизоров. Теперь ничего этого нет, полутора тысяч долларов в месяц на лечение сына тоже нет, я не могу ничего делать, не могу работать, — огромный беспомощный мужчина мечется по комнате, сжимая фотографию жены. — И я не хочу здесь больше оставаться. Ни Нахр-эль-Бареда не хочу, ни Ливана, ни Палестины. Я найду способ, чтобы уехать: в Канаду, Австралию, США, Россию — все равно куда, только бы подальше отсюда!

Внезапно в разговор вступает старушка, до сих пор тихо накрывавшая на стол в углу комнаты, — мать Ради, Ишра.

— Не слушайте его, он не понимает, что говорит. Палестина — наш дом, мой дом, дом всех палестинцев. Меня увезли оттуда в 48-м, когда мне был всего один год. Конечно, я ничего не помню, но я чувствую, я знаю — там моя родина, — почти кричит Ишра.

Фото: Федор Савинцев для «РР»

Где живут палестинцы
Палестино-ливанские отношения в цитатах

Мемуары

Халид аль-Азм, шестикратный премьер-министр Сирии, еще в начале 60-х писал в своих воспоминаниях:

«Начиная с 1948 года, мы [арабские страны] требуем возвращения [палестинских] беженцев [в Израиль], хотя именно мы сделали так, чтобы они оттуда уехали. Именно мы навлекли на палестинцев несчастья, вначале пригласив их, а затем оказывая давление и требуя их отъезда. Мы лишили их имущества. Мы приучили их к попрошайничеству.

Мы приложили усилия для снижения их морального облика и условий жизни. После этого мы начали использовать их для совершения преступлений. Они убивали, поджигали и взрывали мужчин, женщин и детей: все это ради наших политических интересов».

Новости партнеров

    «Русский репортер»
    №20 (20) 18 октября 2007
    Кино
    Содержание:
    Круговая порука

    Редакционная статья

    Фотография
    Вехи
    Путешествие
    Случаи
    Реклама