Осень телескопа

Борислав Козловский
22 ноября 2007, 00:00

Телескопы тоже стареют. Пусть и не так быстро, как процессоры или жесткие диски — чтобы выбыть из гонки за главные результаты, самым продвинутым приборам хватает одного-двух десятков лет. Но если старый компьютер или осциллограф можно просто списать, то инструментам для разглядывания звезд обеспечено право стареть и обрастать собственной историей. Телескоп армянской Бюраканской обсерватории был вторым в советских рейтингах и все еще числится среди 50 крупнейших телескопов мира, медленно сдвигаясь к концу списка. Но в обсерватории не хотят смотреть на науку как на гонку за рекордами. Здесь просто ею занимаются

Полупустой обсерваторский автобус отходит в 9 утра от армянской Академии наук — солидного здания напротив республиканского парламента. Вместо быстрой и деловитой поездки выходит что-то вроде экскурсии по Еревану: сотрудников собирают по одному, как школьников в американских фильмах. Наконец автобус направляется в горное село Бюракан — полчаса по дороге, по которой тридцать лет назад сюда привезли семитонное зеркало. Тогда грузовик, везший его с Ленинградского оптико-механического завода, сопровождал милицейский конвой.

Пугать летающими тарелками широкую публику начали как раз по мотивам бюраканских дискуссий, сделавших тему легитимной

В Бюракане легче всего понять, откуда берутся туманности и пылевые облака для компьютерных заставок. Здешний телескоп с 2,6-мет­ровым зеркалом даже больше знаменитого «Хаббла» — можно сказать, действующая модель с превышением масштаба. Только «Хаббл» на орбите, а под купол местного телескопа — второго по размерам из построенных в Советском Союзе — меня выпускают покурить астрономы. Эту территорию за три десятилетия успели обжить, так что обстановка больше напоминает мастерскую скульптора-монументалиста, чем образцовую лабораторию. Банки кофе, стопки справочников…

Телескоп живет внутри марсианского вида башни и на большую подзорную трубу похож слабо — в массивной «вилке» закреплена десятиметровая ажурная конструкция из стальных стержней, поддерживающая семитонное стекло.

Проблемы контакта

Под куполом — там, где теперь лежит матрас с пепельницей, — тридцать лет назад фотографу позировали Оорт и Чандрасекар. Именем первого тогда уже называлось облако на периферии Солнечной системы, откуда приходят кометы. В честь второго в 90-х назовут обсерваторию в космосе: индийский астрофизик сформулировал главные законы эволюции звезд.

Директор Бюраканской обсерватории Гайк Авагович Арутюнян, сидя в кресле перед большим книжным шкафом, перечисляет еще с десяток имен, знакомых мне со времен школьного астрономического кружка. Четверо нобелевских лауреатов, включая биолога Крика — первооткрывателя двойной спирали ДНК, приехали сюда в 1971 году на первую международную конференцию по контакту с внеземными цивилизациями. Помните, «То тарелками пугают: дескать, подлые, летают»? Пугать летающими тарелками широкую пуб­лику начали как раз по мотивам бюраканских дискуссий, сделавших тему легитимной.

 pic_text1

К новым дискуссиям активно готовились при мне: Европейское астрономическое общество выбрало Армению местом проведения очередного конгресса JENAM (Joint European and National Astronomy Meeting — Объединенный европейский и национальный астрономический съезд). Предыдущие проходили в Будапеште, Гранаде, Льеже и Праге. В Бюракане убеждены, что место в этом списке им досталось по заслугам. А пока в обсерваторской гостинице ключ от комнаты выдают вместе с ключом от всего здания: до приезда европейских астрономов тут всего двое постояльцев. Включая меня.

Манэ Таманян, третьекурсница Ереванской художественной академии, вдумчиво срисовывает с фасада гостиницы барельефы с грифонами: «Я не очень люблю астрономию. Я просто искала самый заброшенный санаторий в Армении — и вот нашла». Если отвлечься от куполов, обсерватория дейст­вительно кажется чем-то средним между санаторием и заповедником: здания с колоннами из розового туфа, кипарисовые аллеи и питьевые фонтанчики под голубыми елями. Сторож предупреждает, что здесь запросто можно встретить гюрзу — вспоминаю об этом на следующий день, когда очень длинная и очень блестящая змея, с видовой принадлежностью которой нет никакого желания разбираться, появляется на главной тропинке, ведущей к большому телескопу.

Карахундж — армянский двойник Стоунхенджа. В Бюракане подсчитали, что пару тысячелетий назад камни с дырами использовали для астрономических нужд

«У нас есть даже свой садовник. Это не причуда, а, скорее, необходимость, парк создает астроклимат (то есть делает атмосферу пригодной для наблюдений. — «РР»): деревья отфильтровывают из воздуха пыль и поддерживают правильную влажность», — объясняет Арутюнян. В этом смысле астрономам просто повезло: когда все только строили, серьезной теории астроклимата еще не было. А вот в горах площадку выбрали сознательно: и атмосфера прозрачнее, и минимум засветки от города. Бюракан — одно из немногих мест, которым проблемы с электричеством пошли на пользу: «Раньше даже в селах считали своим долгом повесить 500-ват­тную лампу во дворе — засвечивали полнеба. Когда начали экономить, стало проще работать».

 pic_text2

«Заброшенной обсерватория никогда не была — в ней все время кто-то присутствовал, хотя бы для того, чтобы помешать сдать телескопы в металлолом. Другое дело, что настоящая работа тогда приостановилась, — рассказывает Арутюнян. И делится формулой: — Понимаете, в науке 20% людей будут ею заниматься в любых условиях, еще 20% ею не занимаются и ни при каких обстоятельствах заниматься не будут. Для оставшихся 60% все зависит от денег». Гайк Авагович признается, что и сам в разгар кризиса решил на время уехать и в 2001 году отправился по контракту с ООН в Восточный Тимор руководить отделом во временном правительстве, готовящем республику к независимости.

В число подвижников, то есть в первые 20%, здесь принято без оговорок записывать основателя обсерватории — Виктора Амбарцумяна, первооткрывателя «разновозрастных» звездных ассоциаций, в 39 лет возглавившего республиканскую академию наук и 46 лет остававшегося ее президентом. На обсерваторских стенах портреты: Амбарцумян и Карл Саган, Амбарцумян и Хрущев, Амбарцумян в президиуме академии. Академика не стало 11 лет назад, в следующем году здесь будут отмечать его столетие. В списке его титулов и наград, по рассказам, могла бы оказаться и Нобелевская премия по физиологии и медицине: математический метод, придуманный им для анализа звездных скоростей, несколько десятилетий спустя заново изобрел Аллан Кормак, один из создателей компьютерной томографии, за что и был отмечен Нобелевским комитетом.

Эльма Суреновна Парсамян, член-корреспондент Национальной академии наук Армении, говорит: «Виктор Амазас­пович был эрудит в том смысле слова, в котором сейчас его мало кто употребляет. Как-то я пришла и спросила: “Вы не помните, откуда эти несколько строчек?” — и процитировала. “Это Северянин”, — не задумываясь ответил он и прочел все стихотворение от начала до конца». В доме-музее Амбарцумяна, массивном особняке посреди обсерваторского парка, почти треть полки с биографиями занимают полководцы: Невский, Тамерлан, Чингисхан, Суворов. Для меня многое становится понятнее: и про то, что заставляет создавать обсерватории на пустом месте на высоте полутора тысяч мет­ров над уровнем моря, и про то, что позволяет руководить ими почти пятьдесят лет.

 pic_text3

Эльма Суреновна — первооткрыватель совсем другой, неолитической, обсерватории. Карахундж — двойник Стоунхенджа неподалеку от границы с Ираном: в горах выстроены в кольцо камни с отверстиями. «Камень по-армянски — это “кара”, “хундж” (букет) — тот же “хендж”. Я сначала обратила внимание на название и только потом поехала смотреть на сами камни. Затем провела расчеты — нужно было учесть, что звездное небо все-таки меняется. Получилось, что чуть больше четырех тысячелетий назад для расчета равноденствий и солнцестояний все это идеально подходило. Правда, я вскоре после открытия обсерватории уехала на несколько лет в Мексику, и темой занялись совсем другие люди».

Еще один человек из «первых 20%» живет в деревенском доме в полукилометре от обсерваторских ворот («Днем его не ищите — он пасет своих коров», — предупреждают меня). Восьмидесятилетний мастер-оптик Юрий Норикович Сегомонян на вопрос, как точнее охарактеризовать его профессию, отвечает: «Я был волк в оптике». После рассказа о том, как ему поручили изготовить партию небольших телескопов в подарок Пиночету, звучит убедительно.

Недавно Юрия Нориковича позвали обратно в Бюракан, чтобы привести в порядок большой рефлектор. «Они там работают с грязным зеркалом — привыкли», — возмущается Юрий Норикович. Поверхность со временем тускнеет, а обсерватория все никак не вернет себе установку, способную покрывать стекло новым светоотражающим слоем: она — предмет долгой тяжбы с предпринимателями, решившими штамповать с ее помощью зеркала для комодов и ванных.

Террористы и матрица

Смотреть через телескоп кроме случайных туристов некому: астрономы, Тигран Мовсесян с ассистентом, сидят за компьютерами в комнате за плотным занавесом — чтобы свет не мешал приборам. Оба, пока идет съемка очередной галактики, развлекают фотометрическими кривыми любопытствующих деревенских, которые просто попросились зайти: бояться террористов в обсерватории еще не научились. Мне же, скорее для острастки, пересказывают образцовую историю про астрономический теракт: в 1970 году в техасской обсерватории Макдоналда зеркало телескопа, похожего на бюраканский, расстрелял из револьвера неуравновешенный сотрудник. Правда, выбоины от пуль на оптике почти не сказались.

 pic_text4

«Одна матрица создает нам больше проблем, чем весь мировой терроризм», — вводят меня в курс дела. Раньше звезды фиксировала фотопластинка, но в 90-х, опережая фотолюбителей, здесь перешли на цифру. «Первые сенсоры просто сгорали от слишком яркого света, — говорит Тигран Мовсесян. — Телескоп можно было сжечь из космоса: попадет на зеркало блик от солнечных батарей какого-нибудь спутника, тот же “Хаббл” в поле зрения пролетит — и все».

Старое 2,6-метровое зеркало выпросил радиофизик Геруни и встроил в радиоантенну. Теперь изобретатель борется с теорией Большого взрыва

В архиве CCD World — форума про светочувствительные сенсоры — трогательная запись, датированная июлем прошлого года: «Тут случилась невероятная история: у нашего чипа отклеились контакты, и он утонул в криостате (емкость с жидким азотом. — «РР»). Не найдется ли у кого-нибудь такого же — для Бюраканской обсерватории?» Речь шла о мат­рице 2,6-метрового телескопа.

После аварии прибор бездействовал год с небольшим, и когда я оказываюсь под куполом, его только готовят к систематическим наблюдениям — калибруют новый сенсор и проверяют систему наведения (по слухам, доставшуюся астрономам от российского завода, штампующего такие же для подводных лодок). Сенсор, в отличие от встроенных в фотоаппараты, нужно все время охлаждать. В знак особого доверия мне позволяют залить жидкий азот в тот самый криостат — через консервную банку с припаянной автоматной гильзой. Делаю это с особой осторожностью, но руки все равно дрожат. От телескопа, пока он работает, поднимается пар, а трубка, ведущая к сенсору, зарастает инеем.

 pic_text5

Бюраканский большой телескоп  все еще входит в полусотню крупнейших рефлекторов (зеркальных телескопов) планеты. Пока пытаюсь подсчитать, сколько тысяч километров отсюда до чего-либо столь же внушительного, мне сообщают, что точно такое же зеркало установлено совсем недалеко.

Неизвестный мне инструмент — конструкция радиофизика академика Париса Геруни, непохожая, по его словам, на все прежние приборы. Когда в 1984 году бюраканский телескоп решили обновить, заменив зеркало, Геруни выпросил списанное стекло для своего проекта и встроил его в гигантскую радиоантенну. На то, что из этого получилось, в Бюракане смотрят со скепсисом и в подробности не вдаются. Рассказывают только, что академик борется с теорией Большого взрыва и время от времени обещает опубликовать свои результаты.

Гитлер против космического мусора

Главным в обсерватории все же считают не 2,6-метровый рефлектор, а 1-метровый телескоп Шмидта, вывезенный полуразобранным из Бонна после Второй мировой войны. Историки утверждают, что Гитлер собирался подарить его Муссолини. В Бюракане ценят «Шмидт» за другое: более мощных телескопов той же конструкции в мире до сих пор всего несколько. И, глядя на камеру у меня в руках, излагают доступную фотолюбителю версию: «Шмидт» — нечто вроде объектива-широкоугольника, какими снимают панорамы. Для телескопа это означает, что он сразу захватывает большие участки неба. Благодаря этому в 80-х составили Первый бюраканский обзор (FBS) со спектрами 20 млн объектов — знаменитый каталог, который в 2002 году начали оцифровывать при поддержке нескольких западных университетов.

 pic_text6

«Тот же “Шмидт” легко мог бы отслеживать, скажем, астероиды, угрожающие планете. Или космический мусор — тут ведь важно не вглядываться в детали, а чтобы объект вовремя попал в поле зрения. А у больших телескопов оно куда уже», — говорит директор обсерватории Гайк Арутюнян. «Мусор», то есть обломки ракет и спутников, в последнее время особенно волнует космические агентства, и затея могла бы обернуться международным коммерческим проектом. Однако телескоп все еще на ремонте: вокруг него бродят неприветливые полуголые люди с кистями и мастерками — оптикой и электроникой займутся позже.

Большим ремонтом в Бюракане обязаны местной сотовой компании Vivacell. Обсерватория — главный некоммерческий объект, который в республике ассоциируется с высокими технологиями, а помощь ему стоила всего $250 тыс. — недорого, но эффектно. Еще есть гранты, совместные (с российскими университетами) программы наблюдений и даже идея сдавать небольшие телескопы в аренду европейским или американским любителям астрономии — если те согласятся, например, оплатить реконструкцию инструментов. Пока, правда, это только замысел.

«Современные телескопы совсем другие. Это, к примеру, адаптивная оптика — вроде зеркал, способных изменять свою кривизну, и сенсоров, учитывающих дрожание воздуха перед тем, как выдать изображение», — мы уже десятую минуту топчемся на тропинке, где Тигран Мовсесян, пойманный мной на бегу за рукав, рассказывает о том, что видел во время работы на гавайских 10-метровых телескопах-близне­цах Kеck. «А вот — то, что получается у нас, — через пару минут мне уже показывают снимки галактик на экране компьютера. — По-моему, все тоже неплохо видно».

Фото: Карен Мирзоян для «РР»; Борислав Козловский для «РР»