Лингвистический разлом

Тренды
Москва, 13.12.2007
«Русский репортер» №28 (28)
Есть две расхожие позиции. Первая: «Ужас! Русский язык умирает, кругом сленг, американизмы и тотальная неграмотность. Нужно срочно спасать великий и могучий!» Вторая: «Да все нормально! Язык — это живой организм, он развивается и обогащается. Долой консерваторов и ретроградов!» Золотую середину между этими лингвистическими крайностями пытается найти директор Института лингвистики РГГУ Максим Кронгауз. Недавно в издательстве «Знак: Языки славянских культур» вышла его книга «Язык на грани нервного срыва»

Если убрать напрашивающуюся аналогию с фильмом Педро Альмодовара, название вашей книги звучит как медицинский диагноз. Каковы симптомы заболевания?

Нервный срыв для языка это, конечно, метафора. Но я в этом названии пытался совместить состояние собственно языка и состояние нас самих, его носителей. Ведь мы тоже находимся на грани нервного срыва. Хотя я бы не сказал, что это диагноз, приговор. Главная идея состоит в том, что мы на грани, и очень важно на этой грани остаться, не переступать ее. Действительно, состояние языка вызывает опасения, но главное — не впадать в истерику по этому поводу.

Что вас, как лингвиста, заставляет ставить вопрос таким образом? Что вызывает опасения?

Разрушение различных норм.

Во-первых, просто языковых норм, проникновение просторечных форм в СМИ. Во-вторых, изменение лексики, что многими очень болезненно воспринимается. Появление огромного количества новых слов, а также уход старых — что менее заметно, но тоже отмечается. И, в-третьих, изменение речевого поведения, что с непривычки очень раздражает.

Очевидно, что сейчас люди общаются и вступают в коммуникацию иначе, чем раньше. Изменился сам язык, речевой этикет и речевое поведение. И отношение к этому у многих очень трепетное, болезненное. Интересно, что разные поколения на это по-разному реагируют: для старших это иногда трагично, а молодые этого даже не замечают, потому что они в этом выросли. Поэтому волна истерики в большей степени исходит от тех, кто постарше. Когда мы говорим о таких сильных эмоциях, как нервный срыв, то имеем в виду тех, кто воспитывался в другой традиции.

Могут ли эти сильные эмоции граждан привести к какому-то социальному кризису?

Это усиливает классический конфликт отцов и детей. Он существует всегда, но сейчас он очень обострен. Конечно, молодые люди легче овладевают новыми технологиями, входят в интернет, и это способствует разрыву.

«Нервный срыв для языка это, конечно, метафора. Но я в этом названии пытался совместить состояние собственно языка и состояние нас самих, его носителей»

Языковой раскол оказывается одновременно и следствием изменения языка, и, с другой стороны, фактором, эти изменения усиливающим. Тут не надо так уж подчеркивать возрастную разницу. Это не строго поколенческий разрыв, это разрыв между культурами, который только отчасти соответствует поколенческому. Многие старшие люди вполне вписаны в новые языковые условия и даже оказываются авторами этого интернет-языка.

От имени кого вы выступаете в своей книге: это взгляд лингвиста или, скорее, «обычного человека»?

Это две мои ипостаси, и они не всегда сосуществуют мирно. С одной стороны, я лингвист, который старается смотреть на все мирно и профессионально. С другой стороны, я сам вовлечен в этот круговорот, и поддаюсь раздражению, и эмоционально реагирую. В книжке это должно чувствоваться. Там два взгляда: один более холодный, другой более субъективный.

Вы упомянули об изменении речевого поведения. В чем это выражается?

Мы стали по-другому обращаться друг к другу, изменились формулы прощаний-приветствий. Изменилось понятие вежливости и представления о том, кто вежливый, кто нет. Если совсем коротко, то сегодняшний этикет находится под сильным влиянием американского этикета. Кроме всяких мелочей вроде заимствованных словечек, мы стали себя вести по-другому, например, здороваться в тех ситуациях, когда раньше не здоровались. Расширяется территория вежливости: мы стали приветствовать друг друга даже в подъезде своего дома, чего раньше не было никогда.

Изменился телефонный этикет.

Вообще для русского этикета всегда была характерна анонимность. Мы не любим называть свое имя. Но под влиянием западного этикета мы стали чаще представляться. И таких вещей довольно много.

Изменилось речевое поведение в том смысле, что люди легче вступают в коммуникацию и по-другому ведут себя в процессе

общения. Это очень трудно описать, но мы стали вести себя немножко иначе. Свободнее. Раскованнее. Мы говорим не об уличном общении, где раскованность возникает всегда. Речь идет о, допустим, академическом общении. Видно, что стало меньше формальностей и условностей.

Если мы возьмем машину времени и перенесемся в 80-е годы, нас поразит не только лексика, но и речевое поведение. Мы ощущаем эти перемены довольно слабо, потому что живем в этом. Но если взять, допустим, эмигранта, уехавшего из России лет двадцать назад, то для него нынешнее положение дел в языке станет довольно неожиданным.

Так все же каков вывод книги: нам нужно немедленно спасать язык, бить во все колокола или само рассосется?

Позиция «Куда мы катимся?!» мне не близка. Кстати, иногда ее называют алармистской. От слова alarm — тревога. Но мне не близка и позиция «Не волнуйтесь, все будет хорошо, язык справится сам». Безусловно, этот разрыв поколений и то, что дети начинают говорить на другом языке, — трагическая вещь. Я пытался пройти между этими позициями и выработать свое отношение.

Как лингвист, я могу сказать, что с языком точно ничего не случится. Он изменится, но как язык не умрет. У русского языка две подпорки. Одна — это русская культура, а вторая — незнание иностранных языков. Это позволяет не думать ни о чем плохом вроде того, что сейчас происходит с некоторыми маленькими европейскими языками, где при торжестве английского просто отмирают некоторые языковые сферы. Например, на этих языках уже не говорят о науке.

Проблема, скорее, психологическая. Безусловно, все эти изменения болезненны, и русский язык уже точно не будет таким, как раньше. И с этим надо смириться и признать как факт. Отчасти я выступаю против своих коллег-линг­вистов, потому что нам надо переосмыслить роль лингвиста в нашем мире. Раньше он был своего рода гуру, и создателем, и хранителем нормы. Но если сегодня лингвист начнет выступать в роли некоего поучителя, его никто не послушает.

Мне хотелось отказаться от роли гуру и попытаться найти позицию, где просто можно будет говорить о том, что происходит. Позиция лингвиста не в том, чтобы быть высшим существом, которое знает, как надо. Лингвист — это, если так можно выразиться, языкоописатель, который фиксирует происходящее и как-то все это интерпретирует. А потом все вместе уже разбираются, как быть дальше.

Беседовала Ольга Андреева

 

Фото: Кирилл Лагутко для «РР»

У партнеров

    «Русский репортер»
    №28 (28) 13 декабря 2007
    Дети
    Содержание:
    Фотография
    Вехи
    Реклама