Настоящие хохлы

Дмитрий Ермольцев
24 января 2008, 00:00

Тайны культурного единства западенцев

Карпаты — край призрачный и обманчивый. Первое впечатление от этой миниатюрной Центральной Европы — стабильность, вечный покой и почти ветхозаветная традиционность. Людской быт идеально приспособлен к особенностям природы и ландшафта. Удивляет разве что способность местных жителей органично, в зависимости от национальности собеседника, переходить с одного языка на другой. Причудливое смешение языков и диалектов: славянских, романских, фино-угорских — слабое напоминание о том, что издавна этот небольшой регион был точкой пересечения многочисленных человеческих потоков: Великое переселение народов, скифская, та­таро-монгольская, германская, славянская экспансии, феодальные, религиозные и мировые войны… Само слово «Карпаты» происходит от карпов, дакийского племени, родственного сегодняшним албанцам — народа, который здесь давно уже не живет. В прошлом веке местные жители не один раз меняли подданство: австро-венгерское, румынское, немецкое, российское, советское, украинское.

Начинается традиционное действо: пастухи поют хвалу Христу, черти безобразничают, цыгане ведут торг («Что дашь за скрипку?», «Что дашь за шляпу?») и клянчат деньги. Почти вся нечистая сила — в поношенной советской армейской форме, на одном чертенке буденовка

Может быть, поэтому, в отличие от русского сознания, связывающего понятие «родина» с государством и территорией, у жителей Карпат оно ассоциируется скорее с родственниками, родней. И идентичность местных жителей связана не с политическими режимами, а с христианскими традициями. Всеобщая приверженность религиозным ценностям разделяет Карпаты на особые конфессиональные миры: католический, православный, униатский, протестантский. Но и эти устоявшиеся сообщества на поверку оказываются эфемерными. Сегодня Карпаты все меньше живут церковными или фольк­лорными преданиями — современность, вполне органично воспринятая местным крестьянским прагматизмом, принесла сюда дух предпринимательства и трудовую миграцию.

 pic_text1

В деревне Подобовец Воловецкого района живет Калина Юрьевна, крестьянка, разменявшая девятый десяток. Говорит на русинском диалекте. Когда-то она училась в венгерской школе, потом сажала картошку в колхозе, принимала у себя многочисленных туристов из Киева и Москвы. Но главным для нее всегда были не колхозная картошка и не туристы, а христианская вера, скрепляющая местную жизнь, как цемент кирпичную кладку. При Советах эта главная жизнь была потаенной — государство мешало, но к смене политических режимов здесь привыкли, а вот не крестить детей, не колядовать на Святки и не молиться по старым, до дыр истрепанным книгам привыкнуть так и не смогли.

«Я обошла пешком все закарпатские храмы, крестила в этой вот хате десятки людей. Ко мне приезжали креститься из Киева. Много людей приезжало, с детьми. Когда стемнеет, приходил священник и крестил, а я была крестной матерью». У Калины Юрьевны больные ноги, она еле ходит, хата не прибрана, но на стенах иконы святого Миколая и Богородицы, на столе неизменный церковнославянский молитвенник и рождественский дидух — маленький сноп, составленный из разных злаков.

В четверти часа езды от Подобовца деревня Изки. В греко-католическом храме XVIII века идет предрождественская служба. Внутри красиво и тесно, кое-где сохранились старые росписи, «наивный» и трогательно-серьезный иконостас намалеван каким-то местным Пиросмани. Люди стоят по традиции: в задней части, называемой «бабинец» — женщины в черных, темно-зеленых и темно-красных платках, ближе к алтарю и на галерее, вровень с верхними ярусами иконостаса — мужчины. Скамьи, на которые почти никто не садится, покрыты ткаными дорожками; много хоругвей, часть из них украшена рушниками домашней работы. Все просто и органично — и вещи, и люди. Никакой липы.

Хора нет, поет вся паства — не очень стройно, зато дружно. Больше похоже на деревенские песни, чем на литургические песнопения в наших церквях. Священник, говоря проповедь, явно импровизирует, обращаясь именно к этим людям, которых давно и хорошо знает. Во всем чувствуется строгий порядок, но не заученный, а вошедший в плоть и кровь, естественный, как смена дня и ночи. Наверное, так же привычно и серьезно эти люди выходят на покос, задают корм скотине, собирают на стол.

Хочется посмотреть, как они встречают Рождество дома, увидеть праздничную жизнь закарпатской семьи изнутри. Подобовчане говорят, что можно попроситься на Щедрий Вечір к Василю, владельцу придорожного сельмага, главе большого и богобоязненного семейства. Родина (семья) у Василя действительно большая — брат, двое взрослых детей, невестка, внук. Не все живут в Подобовце: редкий закарпатский мужчина нестарых лет не выезжает на заработки в Чехию, Россию, Португалию. Но на Святки кто может приезжает, все стараются собраться вместе: это любимое время отдыха и общения.

Вечером в Рождественский сочельник, когда дневные дела окончены, люди идут на кладбище навестить предков. Василь с семейством поднимается на холм, уже расцвеченный десятками огней. Кладбище на склоне, и подъем к нему довольно крутой — в верховинских селах ровным местом бывает разве что дорога. Посредине — большое распятие, вроде тех, что стоят вдоль дорог в Польше. У подножия горят свечи. Семьи поднимаются на холм, здороваются друг с другом. Василь находит могилу своих родителей, мужчины снимают кепки и кладут их подкладкой на снег, вся семья становится вокруг могилы и молится хором. Зажигают свечи, ставят их ближе к изголовью.

 pic_text2

Дальше — к речке. У берега заблаговременно пробита полынья. Это не крещенское купание, когда люди лезут в воду целиком. Здесь только умывают лицо. Уже совсем стемнело. Вода холодит руки, но почему-то совсем не обжигает лицо. Впереди главное — застолье и колядки. Есть еще святочная ворожба (гадание) и ритуальное окуривание домашнего скота, но этим занимаются не все.

Пока хозяйка стряпает, Василь говорит с нами «о мирском», тужась ответить на вопрос: «Когда было лучше: при советской власти или сейчас?»

Размышляет вслух:

— Пожалуй что при радяньской владе лучше было. Сейчас хорошо тому, на чьей земле подъемник строят. Или тем, кто лесом торгует. После того, как колхоз распустили, всем землю раздавали. Но никто не думал, которая лучше, а которая хуже, — спасибо, что вообще дали. Конечно, выручают чехи. У чехов можно хорошо заработать. Сын вот работал здесь на лесопилке, а потом к чехам подался. Но работать по 12 часов приходится и еду самому готовить: жена здесь, он там, а дело молодое, и для здоровья все это вредно.

Наконец нас зовут в горницу. Истомленная долгим постом семья собралась за столом, тоже, впрочем, постным, но обильным. Обычай предписывает выставить в Щедрий Вечір не менее 12 блюд и каждое попробовать (мы стали считать, дошли до 14 и сбились). Водки разных сортов и почему-то виски. Во главе стола — предметы неотменимые: карачун (хлеб ассиметричной формы) и дидух. Все радуются, веселятся, поздравляют друг друга с праздником, пододвигаются поближе к столу. Поглазев и пощелкав фотоаппаратом, мы пытаемся скромно откланяться, чтобы подождать на улице обещанных колядников. Вообще-то они должны пойти от первого деревенского дома, славя Младенца и Деву, принимая подношения от гостей и расточая пожелания блага, но Василь расстарался и позвал их к себе пораньше, чтобы мы все спокойно посмотрели.

— Нет, садитесь, просим! Здесь на всех довольно! — настойчивое гостеприимство Василя и его жены сломило нашу скромность, и вот мы уже пьем, едим, поднимаем тосты за счастливый год и благополучие наших хозяев. А они нестройно исполняют рождественские песнопения по сильно обветшавшей книжечке, изданной еще в начале прошлого века.

Звон коровьих бубенцов извещает о приходе ряженых. Вот они входят чередой — благообразные пастухи с посохами, в гунях (карпатская бурка из белой овчины), безобразные черти в страшных личинах, с хвостами и коровьими боталами, маленькие цыгане, вымазанные печной сажей, с блестящими по-негритянски белками и музыкальными инструментами, похоже, найденными на какой-то помойке.

 pic_text3

Начинается традиционное действо: пастухи поют хвалу Христу, черти безобразничают, цыгане ведут торг («Что дашь за скрипку?», «Что дашь за шляпу?») и клянчат деньги. Почти вся нечистая сила — в поношенной советской армейской форме, на одном чертенке буденовка. Притащили на носилках вертеп — ящик, склеенный из фанеры, цветной бумаги и блестящей фольги, искусно стилизованный под местную деревянную церковь. Действительно, заповедник фольклора. К востоку от Карпат такого уже не увидишь. Ну, если только в Галиции, хотя знатоки говорят, что там колядуют пожиже.

Пастухов — парней постарше, с нарисованными усами — позвали в горницу, предложили водку и закуску. Ребята помладше — нечисть — уселись на кухне, продолжая в шутку препираться, браниться и торговаться с хозяевами. Тарелки и вино им поставили прямо на пол.

Но вот колядники ушли. Нам тоже пора. Полные впечатлений, прощаемся с радушным семейством и сыплем пожеланиями. В передней натыкаемся на мрачно стоящего в дверях Василя. Тут до нас начинает что-то доходить:

— Что, пан Василий, гроши?

Следует ответная тирада, смысл которой в том, что наживаться он на нас не хочет, но совесть тоже надо иметь, а от «спасиба» проку мало. Родину он свою потревожил, планы изменил, колядников зазвал, за стол нас усадил, хотя видит в первый раз, а водка, между прочим, тоже денег стоит.

Отсчитав несколько немалых по здешним меркам купюр, выходим на ночной воздух.

— Иисус Христос родился!

— Слава ему!

Все было настоящим, неподдельным — дидух, постный стол, крепкая водка и колядники. Все, кроме праздничного гостеприимства. Так миф встречается с реальностью. Мы не в гуцульском селе — рядом горнолыжная база, туристы косяками ходят, только сеть закидывай. Собственно, для местных мало что изменилось. Войска, колхозы, горнолыжники, москали — приходят и уходят, они — посторонние. Коммерция не столько ломает местный уклад, сколько изменяет и расширяет кормовую базу. Местный колорит становится товаром. Но, наверное, не везде. Закарпатье невелико, но разнообразно. Подъемники стоят не везде. А Калина Юрьевна рада гостям и без грошей.

 pic_text4

Наутро едем в соседний Пилипец. Село вытянулось вдоль дороги не то на пять, не то на семь километров, а оба пилипецких храма глядят друг на друга с разных берегов узенькой речки, соединенных подвесным мостом. Здесь, как и в Воловце, и во многих других местах в Закарпатье, сосуществуют две общины — православная и греко-католическая. Местные жители не могут толком объяснить, в чем между ними различие. «Вера у нас одна и обряд один», — вот обычный ответ. Даже календарь один, юлианский. И воскресная служба в одно время: если встать на мостике между двумя пилипецкими храмами, песнопения слышны с двух сторон. Только у «греков» служба частично переведена на украинский, а у православных все на церковнославянском, как в Москве.

В православной церкви поминают патриарха, в «грецькой» — папу, это различие знают все. Униатские ( хотя слово это здесь не в ходу) попы бритые, и это такой же опознавательный знак, как характерная форма креста на церковной крыше. О догматических различиях никто и не заикается. На вопрос: «Зачем же разделились, если вера одна?» — только плечами пожимают и бормочут нечто невразумительное.

Ученый униат отец Любомир не упускает случая в любом разговоре сказать несколько слов о вере. Он молод, обходителен, дружелюбен и все время занят. Но успевает рассказать о себе, что не местный, а с Ивано-Франков­щи­ны, что скоро оставит приход и поедет учиться в Рим, после чего его, скорее всего, пошлют служить на Восточную Украину, где позиции греко-католиков еще слабы. Поясняет отношение церкви к колядкам.

— Колядки — обычай, в котором нет ничего дурного.

Все было настоящим, неподдельным — дидух, постный стол, крепкая водка и колядники. Все, кроме праздничного гостеприимства. Так миф встречается с реальностью. Местный колорит становится товаром

Напротив, люди ходят от дома к дому и славят Христа, а могли бы сидеть перед телевизором и напиваться. Некоторые считают, что церковь должна бороться с этим обычаем как с языческим. Но если главное в колядках — христославие, это не язычество.

Отец Любомир намерен показать верующим праздничный спектакль, в котором будут участвовать его юные прихожане.

— На Рождество можно импровизировать, каждый сочиняет в меру своей фантазии, — Любомир рассказывает, как исхищряются священники Ивано-Франковщины и Львовщины (чуть ли не ряженых «ангелов» на веревке летать пускают, как в Средние века). — Но у нас скромно — вот тут в углу вертеп, рядом встанут дети. Нужно, чтобы ближе стали? Хорошо.

 pic_text5

Действо похоже на школьный утренник. Пока отец Любомир служит и проповедует, круглолицая молодая учительница в синем пальто — говорят, и директор школы тут — готовит своих подопечных к выходу. Учительница — автор сценария, подопечные — сплошь девочки, все в белом или светлом, — ангелы, волхвы, пастыри. Ни одного черта, ни одного мальчишки: в храм нечистую силу пускать нельзя, поэтому в представлении участвуют только положительные персонажи. Старшие девочки в нарядных платьях — ангелы с крыльями из ткани и настоящих перьев — снуют от колокольни, где у них гримерная, к храму. Белые крылья трепещут, на фоне белого снега мелькают белые руки. Девочки помладше — в пастушьих шапках и гунях.

— Гуни у них свои, семейные. Тут недалеко есть село, Буковец, там люди в такой одежде и сейчас в церковь ходят. А платья можно купить в Межгорье или в Воловце.

Наконец коляду запускают из сеней в бабинец. Люди расступаются, усатые мужчины дают место удалой баянистке со вставными зубами — просто Кустурица какой-то! Пение хрестоматийных христославий перемежается чтением хрестоматийных украинских стихов о Рождестве. Дети немного скованны, но родители довольны, отец Любомир счастливо улыбается. Это, конечно, не аутентичное колядование, а музыкально-литературная композиция современной сборки, но получается довольно симпатично. Отец Любомир коммерцией не озабочен — делает все от души и для своих, традицией не торгует.

В Воловец возвращаемся не поздно, но все уже закрыто: магазины, салоны связи, банк. Праздник действительно всенародный — весь народ сидит по домам и в кафе, атмосфера расслабленная. Ближе к ночи спускаюсь в бар купить минеральной воды — дверь распахивается и вваливается толпа колядующих… парубков, как написал бы Гоголь, или, по-нашему, тинейджеров. На спине у одного крупно написано: «Сатан». Нечисть тут явно преобладает, и харь больше, чем ангельских ликов. Но колядники без особого хулиганства обходят столики, желают благополучия хозяевам и, получив свою мзду, дружно вываливаются на улицу.

Полнотелая трактирщица выходит за порог и одобрительно смотрит им вслед:

— Молодцы, ребята, все уже знают, умеют. Хорошо колядуют.

Два дня спустя Иван (Януш) Шепа, директор музея Берегивщины в городе Берегово (Берегсас), показывая нам католический собор, говорит:

— Это самый восточный из готических храмов. А там, где заканчивается готика, заканчивается Европа.

Фото: Сергей Максимишин для «РР»