Сергей Минаев: Я — неудавшийся лузер

Культура
Москва, 31.01.2008
«Русский репортер» №3 (33)
Наше интервью прерывалось многочисленными звонками: Сергею Минаеву докладывали, что его новый роман «The Телки» хорошо продается. Неудивительно, ведь Минаев очень популярен и его очень много

Минаев пишет книги и статьи, выступает по радио, он активный блогер. Народная любовь и бешеная раскрутка сопровождаются скепсисом или презрением тех, кто не любит массовую культуру. Действительно, романы Минаева плохо написаны, в них бедный язык и предсказуемые сюжеты, и они ценны разве что богатым этнографическим материалом, поскольку рассказывают о нравах и повадках «золотой молодежи». Но писатель Минаев и его читатели интереснее его книг.

Разговаривая с Минаевым, можно понять, как устроен массовый успех.

Минаев необыкновенно тщеславен. Он — состоявшийся Хлестаков. Его любимое слово — «я», у него сорок тысяч одних курьеров, и с Бегбедером он на дружеской ноге. И ощущение собственной значимости — главная движущая сила успеха. Все остальное — только слова, а их можно написать и сказать бесконечно много.

Вы назначили встречу рядом с вашим офисом.

Так удобнее.

Значит, винный бизнес продолжается?

Конечно.

А еще вы пишете книги, колонки, выступаете по радио и не вылезаете из «Живого журнала».

Ну уж, не вылезаю… Два часа в день я там провожу.

Так вы кто? Писатель? Бизнесмен? Публицист?

Знаете, я уже настолько разный, что и сам не понимаю, где — я. Всю жизнь все, что я делаю, я делаю исключительно из интереса. Деньги — это совершенно вторично. Ну, не то что вторично — бесплатно я ничего делать не готов уже лет пять как. Я всегда был достаточно авантюристом по натуре и начал фарцевать на Арбате в восьмом классе. А на втором курсе пошел работать. Сначала банально грузил и разгружал фуры, потом работал переводчиком, а потом как-то — это действительно была случайность — очутился в винном бизнесе, из которого не вылезаю последние 13 лет. Когда начинаешь восхождение по карьерной лестнице, ты же молод, амбициозен, честолюбив, и все это тебя ужасно занимает. А потом, когда получаешь пост топ-менеджера, все становится несколько скучным. Потому что любой хорошо организованный бизнес — это все-таки рутинный процесс. И чем ты начинаешь заниматься? Ну, кто чем. Я всегда любил писать и начал писать короткую прозу — то, что впоследствии стали называть ин­тернет-андеграундом, или контркультурой: это сайты Udaff.com и fuck.ru… Потом я стал колумнистом «Буржуазного журнала», колумнистом «Взгляда». А потом я как-то написал «Духless», он сложился за девять месяцев. Ты пишешь книги, издаешься — значит, зарабатываешь приличные деньги. Но при этом я делаю этот вот во многом безумный проект с издательством «Литпром». Ну какого черта заниматься издательством? Какого черта помогать другим — растить себе конкурентное поле? Не знаю, мне нравится. Знаешь, мною движет живой человеческий интерес. Давай на «ты»?

«Я считаю спорным утверждение, что я плохо пишу. Я говорю о том, что я безграмотен. Я говорю о том, что я недостаточно художест­венен. А вот о качестве текста я не буду говорить»

Давай. А что заставляет писать книги?

Да меня вдохновляют абсолютно разные вещи. Это ну все что угодно может быть — от сцены, увиденной на улице, до телесюжетов. Вот ты это увидел, и вдруг у тебя сложилось и начинает в голове обрастать какими-то совершенно невероятными деталями, и ты садишься и начинаешь фигачить. Мы с Бегбедером еще когда только познакомились, я его спросил: «Вот как ты пишешь — два часа в день?» Он говорит: «Ты что, с ума, что ли, сошел? Когда есть желание, тогда и пишу». Я пишу точно так же — когда прет. У меня бывают периоды, когда я пишу подряд три недели каждую ночь. Так намного легче: ты привыкаешь уже к тексту, начинаешь его воспроизводить. А иногда просто не идет.

Садишься, написал абзац, стер его к чертовой матери, выкурил три сигареты и пошел спать, потому что не идет.

Для меня это то же самое, как почему самолеты летают или плавают корабли. Мне, как гуманитарию, это непонятно. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Я делаю таблицу в Excel, где расписываются все герои и набрасывается сюжет по главам. Конечно, я из бизнеса сюда это приволок. Я пишу блоками. Раз — блок выписал, потом второй, третий, четвертый. А здесь должны быть связки. У меня дикое желание нанять профессиональных людей, которые потом бы эти пустоты забивали. Потому что это, как правило, по 5 тысяч знаков между блоками. Мне это нудно делать, реально. Но, с другой стороны, почему «Духless» такой легкий? Потому что он рваный. Он абсолютно бессистемный — герой начинает за здравие, а кончает за упокой, и там просто не связанные между собой куски текста.

А ты знаешь тех, кто читает твои книги?

Всегда, когда раскручиваешь новую книгу, даешь понять, о ком она, кому она посвящается. И я сразу сказал, что это молодая аудитория. На встречи со мной приходит средний возрастной состав, лет 25. Студенты, всякие менеджеры и интернетчики, много девушек. «Телки» — название-то абсолютно коммерческое, но оно не говорит о том, что это книга, которая оскорбительным образом отзывается о слабой половине человечества. Как раз на­оборот, там единственный положительный герой — это женщина. И это читает молодая аудитория.

И что находит в книге молодая аудитория?

Себя, своих друзей. Представитель молодой аудитории видит там себя, урода, и говорит: «Я такого знаю — это мой друг Ваня, он такой же урод, как здесь написано, но это, конечно, не я. И телок этих я знаю, у моей такая подруга есть, она — скотина, падла и т. д.». Они находят там зеркало. Они, конечно, не хотят думать и никогда не подумают, что это зеркало, но они читают там свои истории. Это все у них в жизни происходит. С неким элементом фантасмагории, гротеска, но, так или иначе, эти персонажи для них очень узнаваемы. И если им сейчас написать книгу о человеке, который живет в 800-метровом пентхаусе на авеню де ля Бурдоне в городе Париже, они скажут: «Ну, наверное, это прикольно, но это не про нас, мы таких не знаем, мы таких только по телевизору видели и читать про них не хотим». Пример Робски очень показателен — можно прочитать про других один раз, второй уже неинтересно. Это уже эффект замочной скважины, который сработал один раз и потерялся, ушел.

Выходит, среди читателей Минаева много зрителей реалити-шоу «Дом-2».

Очень не хотелось бы, конечно, но это так. Притом что я «Дом-2» костерю, где только могу.

Почему?

Когда меня спрашивают: «А какие цели вы ставите перед собой», — я говорю: «Я рассказываю историю. Вот, чувак, если ты пойдешь по этой дороге и сделаешь вот такие шаги, ты обязательно придешь сюда, других вариантов там быть не может. Как на самом деле в жизни, я тебе не могу сказать, потому что я и сам не знаю, но вот так точно не надо». Я бы очень хотел, чтобы читатели думали. И по тем письмам, которые я получаю, похоже, они задумываются. А когда смотришь «Дом-2», ты не задумываешься. Что такое «Дом-2»? Там же они все вместе живут, а отдельно живут девочка с мальчиком, если они любят друг друга. Значит, путь до отдельного места в «Доме-2» — один мальчик, до переезда в Москву — пять мальчиков, до переезда в Европу — 200. Вот и все, чему там можно научиться.

Да ты моралист!

Ну да. Но я не люблю ментальных уродов. Я считаю, что эти программы гораздо вреднее, чем какие-нибудь откровенно порнографические романы. И половина того, что у нас показывает телевизор, — это просто вредно. Со мной на больших мероприятиях работает группа прикрытия, в ней охранники и аналитики. После встречи с читателями в «Библио-Глобусе» один из аналитиков гениальную вещь сказал: «Ты знаешь, по моим прикидкам, 15% людей здесь было нездоровых». Я говорю: «Что ты хочешь сказать? Что я пишу для психов?» — «Нет-нет, я хочу сказать, что общество изменилось, что городских сумасшедших стало больше». И за это огромное человеческое спасибо нужно сказать вообще всем СМИ.

«Отбросим в сторону культурную составляющую того, что я делаю: она очень спорная и будет ясна через 50 лет. Но по крайней мере коммерческая часть ясна уже сейчас. Такой человек не может вызывать приязни. Потому что литература — это не шоу-бизнес»

Можно предположить, что Сергей Минаев рано или поздно напишет памфлет, в котором скажет: так нельзя, а надо вот так.

Если у него хватит таланта и сил — да, напишет, очень бы хотелось ему это написать. В голове есть, на бумаге пока нет. Но я бы очень хотел это сделать.

А чего тебя так критики не любят?

Критики не любят, а журналисты без Сергея Минаева не могут. Как поет «Мумий Тролль», это по любви. Они без меня не могут, так же как не могут без Аллы Борисовны Пугачевой, без Ксении Анатольевны Собчак, без Оксаны — не знаю отчества — Робски, потому что мы создаем информационные поводы. Если бы мы их не создавали, они бы сильно теряли в жалованьи. Теперь о критиках. Для входа в любую социальную сеть нужно проставиться. Но у меня с критиками, за редким исключением, нет ни черта общего. Я понимаю, что эти люди какие-то нездоровы, какие-то безумно тщеславны, безусловно, все отлично образованны, но они меня никогда не примут, потому что я пришел на их поле из ниоткуда и начал здесь добиваться успехов. Отбросим в сторону культурную составляющую того, что я делаю: она очень спорная и будет ясна через 50 лет. Но по крайней мере коммерческая часть ясна уже сейчас. Такой человек не может вызывать приязни. Никогда. Потому что литература — это не шоу-бизнес. Это очень закрытое сообщество, где люди раздают друг другу призы, комплименты, регалии, и там нет новичков, а если и есть, им положено протолпиться энное количество лет в тамбуре, потом им разрешат войти. Есенин говорил: «Меня Клюев научил: ты валенки надень и с тальянкой — тра-ра-ра». А я не хочу тра-ра-ра. Это как в бизнесе: я никогда не играл по корпоративным правилам, я всегда шел вперед. Основной посыл всего моего, с позволения сказать, творчества — это: граждане, принимайте самостоятельные решения, не давайте собой манипулировать, думайте, смотрите на ситуацию с разных сторон, от этого вам будет только лучше. И поэтому неприязнь критиков мне понятна.

То есть нелюбовь критиков — это защита цеховых ценностей, а не претензии к качеству литературы?

Я считаю спорным утверждение, что я плохо пишу, что у меня бедный язык. Я говорю о том, что я безграмотен, — я это принимаю. Я говорю о том, что я недостаточно художественен, — принимаю. А вот о качестве текста я не буду говорить. Потому что, при всем моем уважении, я прочитал всех победителей Букера за последние три года — или Букера, или Нацбеста, не суть, — и я, кроме «Даниэля Штайна» Улицкой, ничего не могу вспомнить. Ничего! Эти книги скучны, они мне совершенно неинтересны. Мне даже «Венерин волос» Шишкина, которым все

восхищались, не показался интересным, честно могу сказать. Для меня вообще в современной русской литературе мало книг. Есть несколько авторов, которых я могу назвать интересными людьми, которые… Вот знаешь, когда закрываешь книгу и говоришь: «Вот скотина! Вот я так хочу, но не могу». Это Пелевин. Это Сорокин. Ну, Сорокин — отдельно вообще, это гений. Кого можно еще назвать? Михаил Елизаров.

Хорошо, современная литература плоха, к интеллигенции у тебя претензии…

Я сам плоть от плоти интеллигенции. У меня классовая идентификация 100-процентная. И претензии у меня соответствующие. Я вот первый раз попал в РГГУ в восьмом классе, меня мама привела. Я был совершенно очарован зданием на Никольской. Башенки, внутри сводчатые потолки. И публика, знаешь, — девочки, мальчики, курят сигареты, девочки говорят о Блоке, Мандельштаме. Это я потом узнал, что они тихие алкоголики, а до этого они мне казались интеллектуальной элитой. И я поступал туда совершенно сознательно. Моя мама из этой сферы, она работала в Главном архивном управлении, а бабушка 30 лет почетный сотрудник (или как там у них называется) Государственного архива литературы и искусства. И бабушка, человек с огромным вокабуляром и интеллектуальным багажом, когда я поступил на первый курс и начал ей говорить про симулякры, отвечала: «Я тебя не понимаю. Можно попроще говорить?» Можно, но интеллигенция не умеет.

А бабушка твои книги читает?

Бабушка читает, но делает справедливые замечания по сюжету. Почему-то все остальное ее не смущает. Ей даже в некоторых местах интересно, над чем-то она откровенно смеется. Так вот, у меня совершенно обоснованные претензии к нашему классу, потому что для того, чтобы что-то отстаивать, нужно что-то сделать. Если тебя не устраивают существующие медиа — создай свои; если тебя не устраивает существующее положение вещей — создай своего потребителя, свою аудиторию. А если ты ничего не делаешь, тогда пеняй на зеркало. Когда меня спросили, в чем расходятся позиции моя и Дмитрия Быкова, я придумал, что я считаю, что бедным быть не стыдно, а он считает, что стыдно быть богатым, а это две большие разницы. Герой «The Телки» — никто, он вообще ничего не сделал, он выбрал себе единственно верную модель существования: казаться, но не быть. Этот человек вообще никто — это даже не запятая.

Ого, это уже чистый Сартр!

Послушай, когда с тобой произойдут те события, которые произошли с главным героем, ты начнешь как-то философствовать — это естественное состояние человеческого рассудка, а он все-таки мальчик образованный. Но он никто, он ничем не занимается, он везде кажется. Я не говорю, что быть успешным — это плохо. Я говорю, что плохо быть пустым, пафосным и бестолковым. Я говорю, что плохо, когда тебе говорят по телевизору: «Стань крутым!» — и что твой социальный статус и твое общественное положение определяются маркой твоего сотового телефона. И любой труд заслуживает уважения, от дворника до, простите, олигарха. Стыдно быть глупым, пустым, бестолковым, кичливым, пафосным. Очень стыдно. И когда меня спрашивают: «А кто такой лох?» — я говорю: «Лох — это не тот, у кого денег нет, а тот, у кого нет совести и, следовательно, вкуса. Лохов куча, и живут они в Челси, в Жуковке или в Бутово — не имеет значения». Просто нельзя путать: есть лохи, а есть быдло. Быдло — это совершенно другая категория, это те самые гопники, которые тебе заточки вставляют в подъезде. А лох — это судьба, состояние души. Это те самые девушки, которые говорят: «Я не люблю лохов, их слишком много стало, они все непозитивные», — вот собирательный портрет.

Сейчас наконец прозвучала позитивная программа Сергея Минаева, писателя, публициста и…

…просто хорошего парня.

И человека с неопределенной творческой самоидентификацией.

Абсолютно. Вот, смотри, хорошая формулировка. То, что я делаю, — это литературный stand up. Это же весело?

Весело. А Гришковец со своим стендапом нравится?

Ты знаешь, что-то нравится, но в целом нет. Но я, к стыду своему, ни разу не был на его спектакле. Если говорить о литературе, то этот социальный пласт не мой. Меня даже коробит то, что он в своем блоге все записи начинает со «здравствуйте».

Почему?

У тебя есть ICQ?

Нет.

В ICQ есть определенный формат общения. Вот ты мне нужен, и я тебе пишу: «Здорово, ты тут? У меня к тебе есть дело — тра-та-та». «Привет, как дела?» — там так никто не начинает. Поэтому меня коробит обращение «здравствуйте». Я понимаю, что это, наверное, очень прилично и интеллигентно, но это выглядит как-то неестественно. Хотя это его право, и я ни в коем случае не могу сказать: «Прекрати здороваться со своими читателями». Гришковец, по словам Ксении Собчак, сказал про меня гениальную фразу, за которую я ему аплодирую стоя: «Минаев — это неудавшийся лузер». Очень метко. Потому что мои герои действительно асоциальны, маргинальны и почти всегда неудачливы.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №3 (33) 31 января 2008
    Кризис
    Содержание:
    Фотография
    Вехи
    Портфолио
    Путешествие
    Фотополигон
    Реклама