Хаволс о оволс

Случаи
Москва, 10.07.2008
«Русский репортер» №26 (56)
Хорошее – плохое

Когда я был маленьким и еще не ходил в школу, мы жили на Беговой. В доме художников и музыкантов. На первом этаже находился МОСХ. Туда ходил на совещания мой дед — искусствовед.

В МОСХе в больших залах по стенам висели картины с березками, а в центре стояли скульптуры сталеваров и бюсты героев труда. Раз в месяц бородатые дядьки сгружали новые скульптуры с грузовиков, а старые куда-то увозили. В МОСХе не бывало посетителей. Только старушки сидели на стульях в углу. Они шикали на нас, когда зимой мы заходили погреться в залы.

Но однажды в нашей квартире случилось столпотворение. Знакомые родителей забегали на минутку, оставляли пальто и шубы и бежали по морозу в МОСХ, чтобы пройти без очереди на выставку хорошего художника Фалька. Из разговоров взрослых я знал, что бывают художники хорошие и плохие. Хороших мало, их выставки устраивают редко, плохими были дядьки с бородой. Раз в несколько лет им полагалась выставка. Фальку выставка не полагалась, но ее выбивали из МОСХа. Я не понимал, кто кого бил, но ясно, что на такое стоило посмотреть.

В нашей квартире все стены были заставлены полками с книгами. Однажды я прочитал на толстенной книге имя: «Босх».

— Босх и Мосх — они братья?

По реакции взрослых я понял, что догадался верно. Только Босх был хороший, а Мосх плохой. Зачем тогда дед ходил к плохому на заседания?

Перед сном мне читали хорошие книжки. Я убедил себя, что плохой книжки Мосха в доме нет. Это меня успокаивало.

В головах моей кровати стоял книжный шкаф с красными Бальзаками. Зачем их так много разместилось на полке, я не понимал, они почему-то наводили на меня скуку своим однообразием. Другое дело — Брокгауз-и-Эфрон в золотых переплетах: эти писали вдвоем, и потому их тома захватили даже несколько полок. Взрослые часто вынимали нужный том, заглядывали в него и ставили на место. В Бальзаков никогда не заглядывали.

Засыпая, я всегда смотрел на красных Бальзаков, сочинял про них глупости и только потом опускал глаз на полку ниже — там стояла она. С замиранием сердца я читал: «Хаволс о оволс». Я засыпал с этими волшебными звуками на устах, я с ними просыпался, я бормотал их с раздражением или, наоборот, с восхищением.

Как-то мы прыгали с гаражей в сугроб. А потом устали и промокли. Дядька, ковырявшийся в «Победе», пустил нас погреться в гараж и заодно стал показывать скульптуры, хранящиеся на специальных полочках. Дядька был с бородой, высокий и худой. В гараже стояли матросы с гранатами, Феликс Дзержинский в шинели и много Лениных. Причем были Ленины в пальто, а были без, почти голые.

Скульптор объяснил:

— Сначала я строю лицо и тело будущей скульп­туры, а потом одеваю ее: леплю трусы, майку, затем рубашку и брюки, затем пиджак, затем уже шинель или пальто. Тогда фигура становится объемной.

Никогда позднее голых Лениных я не встречал. Как, впрочем, больше не видел и этого скульптора — наверное, он умер. Но дядька, оказалось, не зря заманил нас: ему заказали слепить Марата Казея — пионера-героя.

Скульптор выбрал Рифата, самого старшего — он учился в школе в четвертом классе, — и позвал в свою мастерскую.

Рифат согласился: он хотел, чтобы с него лепили Марата Казея. А я тут же представил, как Рифата поставят голым на пол, и дядька станет лепить на круглой дощечке его скульп­туру, постепенно одевая ее в трусы, майку, рубашку и штаны, и только потом даст ей в руки гранату. Как матросам, что стояли на полках в гараже. Почему-то мне стало противно.

Я не сдержался и крикнул: «Хаволс о оволс!»

Мой клич мальчишкам понравился. Мы носились по двору и кричали: «Хаволс о оволс!»

Потом пришла мама и спросила:

— Что это вы кричите?

Деваться было некуда — я ей все рассказал. Мама привела меня домой, раздела догола и бросила в таз мою одежду: я был мокрый как мышь. Так она сказала. Потом были ванная, душ, ужин. Перед сном мама зашла ко мне, оглядела полку и вдруг засмеялась. На полке стояла моя волшебная книга. Она достала ее — Успенский «Слово о словах». Книга стояла вверх ногами. Я сначала расстроился, но мама стала мне ее читать — она оказалась интересная.

Но я поставил ее назад вверх ногами. Так она стоит и сейчас. А мое заклинание стало в семье любимым.

Можно было прийти к завтраку на кухню и сказать: «Хаволс о оволс» — и тебе отвечали: «Хаволс о оволс», то есть «Доброе утро».

Бальзака я так и не смог прочитать. А МОСХ означает «Московское отделение союза художников». Раз в месяц туда по-прежнему свозят картины и скульптуры, и по-прежнему в пустых залах никогда не бывает посетителей.

А Фальк, конечно, художник отличный.

Такие вот дела.

— Хаволс о оволс! 

У партнеров

    «Русский репортер»
    №26 (56) 10 июля 2008
    Авиация
    Содержание:
    Фотография
    Вехи
    Путешествие
    Фотополигон
    Реклама