Жизнь «не по-братски»

Сцена
Москва, 17.07.2008
«Русский репортер» №27 (57)
Грузия на грани войны с Абхазией и Южной Осетией. После нескольких лет относительного затишья — за последний месяц пятеро убитых и десятки раненых в результате терактов и перестрелок на границе. Чтобы охладить «горячие головы» в Тбилиси, Россия подключила военную авиацию. И впервые признала факт нарушения границ Грузии. Возможна ли дальнейшая эскалация конфликта? Возможна ли полномасштабная война?

Четверо рослых парней, вооруженных дубинками, окружили нашу машину. Они переговаривались с кем-то по рации и не спускали с нас бдительных глаз. Наконец старший группы твердо сказал: «Всю фотоаппаратуру оставить в салоне автомобиля! Только один из вас — со мной! Оформлять пропуск для проезда на территорию. Пропуск должен быть все время при вас. Его могут потребовать в любой момент». А мы хотели всего лишь выпить кофе в Grand Hotel Polyana в Красной Поляне — там, где сейчас возводят олимпийские объекты. И никак не предполагали, что для этого потребуется специальный пропуск.

«Вы знаете, что в Абхазии ввели военное положение? У нас — усиление режима безопасности!» — бесстрастно пояснил охранник. Все это происходило еще накануне серии взрывов в Абхазии.

Трудно представить, через что сегодня нужно пройти, чтобы выпить чашку кофе в Красной Поляне. В непризнанных республиках обстановка нервная. В Южной Осетии то объявляют, то отменяют всеобщую мобилизацию, Абхазия перекрывает границу и прекращает все контакты с Грузией.

А началось все в мае со сбитых над Абхазией грузинских беспилотных самолетов-разведчиков. Абхазы насчитали их семь, грузины два, но до хрипоты не спорили. Были еще какие-то мелкие провокации, дежурные обвинения, но все списывалось на пропагандистскую кампанию накануне парламентских выборов в Грузии, и о возможной войне всерьез никто не говорил.

«Я бы обратил внимание вот на что, — делился с нами наблюдениями политолог, бывший советник Эдуарда Шеварднадзе Рамаз Сакварелидзе, — на территорию Грузии падают бомбы, но не взрываются, над Абхазией сбиваются самолеты, но без пилота. То есть происходят инциденты, но без крови. Похоже, нужен гром, но не дождь. Если бы пролилась кровь, процесс перешел бы в другую стадию: в ответ тоже должна была бы пролиться кровь. Если хочешь не реально обострить ситуацию, а только создать видимость обострения, не надо проливать кровь».

Через три часа после нашего разговора возле деревни Хурча в Зугдидском районе на грузино-абхазской границе из подствольного гранатомета взорвали два автобуса, в перестрелке ранили четырех человек. Все грузинские телеканалы показали сидящую у забора, истекающую кровью немолодую женщину, директора местной школы Нани Кардала. Через несколько недель кровь пролилась и на абхазской территории: взорвались две бомбы в Сухуми, потом в Гаграх и Гали. «Ситуация изменилась, — соглашается Рамаз Сакварелидзе. — Когда сбивались самолеты-разведчики, конфликт был лишь средством достижения внутриполитических задач — как для грузин, так и для абхазов. На данном этапе ситуация стала гораздо серьезнее, и неизвестно, чем все это закончится». Теперь почти никто как в Грузии, так и в непризнанных республиках не исключает возможности масштабного вооруженного конфликта.

На первый взгляд обострение обстановки в регионе произошло в тот момент, когда это никому не было нужно. Тбилиси добивается предоставления ему плана действий по членству в НАТО (ПДЧ). «Грузия сейчас положила на весы очень многое. Ведь главное условие предоставления ПДЧ — это стабильность, поэтому я не вижу причин, по которым грузинское руководство было бы заинтересовано в войне», — считает грузинский военный эксперт Коба Ликликадзе. С этим соглашаются даже некоторые чиновники в непризнанных республиках. «Хорошо, что Саакашвили контролируют именно американцы, — рассуждает сотрудник МИД Абхазии. — США хватает своих проблем на Ближнем Востоке, и меньше всего они хотели бы получить кровавую баню в Закавказье». Абхазия из-за последних терактов рискует потерять значительную часть доходов в разгар туристического сезона. Южная Осетия в случае войны может потерять вообще все. И тем не менее взрывы и выстрелы звучат почти каждый день. Кто же стоит за этими провокациями?

Вообще-то, на грузино-осетинской и грузино-абхазской границах спокойно никогда не было. В Южной Осетии на «небольшие» — по часу-два — перестрелки уже давно почти не обращают внимания, воспринимая как данность. Грузинские и осетинские села и позиции военных здесь часто разделяют даже не сотни, а десятки метров, и невозможно понять, кто начал стрелять первым. На границе Грузии и Абхазии таких перестрелок в последнее время не было. Но здешних жителей терроризируют бандиты.

Абхазский поселок Джинтуха… До войны 1992–1993 годов здесь жили 2,5 тыс. человек, сейчас — 48. Грузины, абхазы, русские. Владимир Табадзе, старый грузин, слышит плохо, но кричит громко. В основном матом. Про Горбачева, про Сталина, про войну… Ничего из того, за что он воевал с нацистами, не сбылось. Или пропало навсегда. Его дочь, Хатуна Джобава, рассказала историю, случившуюся на днях. Историю дикую и очень типичную для сегодняшней Абхазии. О том, как погиб ее брат.

Владимир Табадзе с сыном сидели в своей квартире. Сын дремал в кресле. Отец смотрел телевизор. В окно заглянул какой-то человек. Через минуту он неслышно вошел в комнату (в поселке квартиры не запираются: все 48 жителей — свои) с помповым ружьем в руке. И выстрелил сыну Табадзе в голову. Это произошло среди бела дня. Хатуна зло причитала: «Как нужно ненавидеть человека, чтобы взорвать его, словно пузырь с кровью? Мы его так и похоронили в закрытом гробу! Я не понимаю: что мой брат ИМ сделал? За что ОНИ убивают нас?»

Неважной репутацией пользуются населенные пункты близ Отобая, у самой грузинской границы: они считаются глухими, там взрываются мины, пропадают люди. Пару месяцев назад у села Осида подорвали уазик с сотрудниками Сухумского УГРО. В другом селе год назад бандитами, приехавшими из Грузии, был похищен старик-абхаз. Его вернули полуживого, после того как родственники заплатили выкуп. Старик рассказал, что над ним здорово издевались, избили, как собаку, сняли обувь и заставили идти полтора десятка километров босым через горы. В плен.

Точно такие же истории можно услышать и по другую сторону границы. Грузинское село Шамгона. До границы с Абхазией — метров триста. Январским вечером три человека в масках ворвались в дом местного жителя Рузгена Надарая, ранили двух гостивших у него соседей и забрали с собой его 24-летнего сына Давида. На потолке и стенах дома до сих пор видны следы от автоматных очередей. Давида вернули только через несколько недель, получив выкуп в 30 тыс. лари (это больше $15 тыс.). Огромные по местным меркам деньги, но бандиты знали, что крестьяне недавно продали урожай. Хотя деньги все равно пришлось собирать по всем родственникам и соседям.

— И знаете, эти банды абсолютно интернациональны, — рассказывает нам Ада Машени, беженка из Сухуми, активистка грузинской Лейбористской партии в Зугдиди. — Там есть и абхазы, и грузины. То есть между бандитами никакой войны нет, они прекрасно сосуществуют, в отличие от Саакашвили и Багапша. Как только урожай собран, продан и у людей появляются деньги, они тут как тут.

Мы разговариваем, стоя в окружении грузинских беженцев, на фоне футуристического пейзажа окраин Зугдиди. Недостроенные корпуса огромного завода напоминают муравейник.

— Еще при Советском Союзе строили. Секретный завод «Вектор», — рассказывает нам один из беженцев, Тамаз Черквиани. — Пять тысяч человек должны были работать. Теперь здесь живет десять тысяч беженцев.

Десять тысяч человек в бетонных коробках даже не хрущевок, а недостроенных административных зданий. Кому повезло меньше — в недостроенных ангарах цехов. Фанерные перегородки между комнатами, вода с потолка даже после небольшого дождя, постоянная сырость и холод. Зугдиди вообще производит мрачное впечатление. Здесь нет разрушенных домов, как в Абхазии (абхазская армия остановилась на границе), но аура тяжелая, мрачная. Это ощущается сразу — в лицах людей, в их поведении. Из 130 тыс. человек, живущих в городе, 80 тыс. — беженцы, почти никто из них не имеет работы, существующие на мизерное пособие и деньги, которые присылают из-за границы родственники. Некоторые на свой страх и риск содержат небольшие хозяйства по ту сторону границы, в селах, из которых они вынуждены были бежать. И ездят туда по несколько раз в неделю, чтобы вырастить урожай.

— Так что же вы не возвращаетесь туда насовсем, зачем живете в этих бетонных коробках, если на той стороне у вас есть дома и хозяйство? — удивляемся мы.

— Дома? Да вы видели эти дома? — буквально взрывается одна из беженок.

— Фанерные коробки поставили два на три метра, только чтобы от дождя спрятаться. Да и страшно там — сколько уже человек убили, ограбили… Придут вечером, пристрелят — и не найдет никто. Там же власти никакой.

Однако опасность исходит не только от бандитов, но и от политиков.

Инцидент в Хурче

Четырех человек, раненных во время перестрелки в Хурче, не прятали только от Михаила Саака­швили, который на следующий день посетил их в больнице. Журналистам поговорить с ранеными не дали. Стоя в приемном отделении городской больницы Зугдиди, мы несколько часов добивались этой встречи. В результате родственники пострадавших не разрешили нам даже просто сделать несколько фотографий. Ничего удивительного: в этой истории слишком много нестыковок и странностей. Особенно когда начинаешь разбираться в деталях.

Возможно, нам это было хорошо заметно потому, что мы попали на место происшествия уже на следующий день после перестрелки. Грузинские военные из состава миротворческого контингента охотно показывали нам поляну, где все произошло, и рассказывали, как это случилось. Хурча — приграничное село на берегу Ингури. По одну сторону от села 310-й пост российских миротворцев, по другую — 209-й. И от одного и от другого до поляны — не больше 500 м. На тех же дорогах находятся абхазские посты. Официальная грузинская версия выглядела так. В день парламентских выборов в Грузии около 100 грузин, проживающих в Абхазии, решили проголосовать. Но через абхазские КПП на территорию Грузии их не пускали. Тогда они пошли в обход, благо река здесь неширокая и мелкая — можно перейти вброд. На грузинской территории их ждали два автобуса, чтобы отвезти на избирательный участок. Но когда люди направились к ним, раздались выстрелы из гранатометов и автоматов и оба автобуса были уничтожены. В перестрелке были ранены четыре местных жителя, на месте происшествия оперативно появился спецназ грузинского МВД. На кадрах, снятых грузинским телевидением, отчетливо видно, что снаряды от подствольных гранатометов летят с абхазской территории.

На следующий день идем по поляне, на которой стоят два обгоревших автобусных остова. Под ногами — даже не трава, а ковер из гильз от патронов. И уже здесь замечаем некоторые странности.

Первая: у одного из автобусов вместо заднего стекла железный лист. Весь в пулевых отверстиях. И по характеру отверстий понятно — все выстрелы были сделаны с грузинской стороны. Получается, ответный огонь не велся или было сделано лишь несколько «формальных» выстрелов.

Вторая: абхазские спецслужбы заявили, что нашли на своей территории так называемую лежку — позицию для стрельбы, а рядом с ней мобильный телефон. По словам заместителя председателя Службы госбезопасности Абхазии Владимира Арлана, он принадлежал «сотруднику грузинских спецслужб Замо Габедава. Входящие и исходящие звонки свидетельствуют о том, что примерно в течение часа перед обстрелом автобусов Габедава имел интенсивные телефонные контакты со своими руководителями из Департамента конституционной безопасности МВД Грузии Романом Шаматава, Зурабом Логуа и Гией Барамия». Хотя подобная рассеянность представителя грузинских спецслужб несколько удивляет, но факт остается фактом.

Третья нестыковка: одна из раненных в ходе перестрелки женщин — директор местной школы Нани Кардала; по рассказам некоторых местных жителей, живет она в Зугдиди и для того чтобы проголосовать, ей совсем не­обязательно было переходить грузино-абхазскую границу. Что она делала в Хурче, не совсем понятно. Вероятно, что-то объясняет ее фраза, прозвучавшая в эфире.

— Кто внимательно смотрел сюжет о перестрелке, услышал, как сама Кардала на местном наречии говорит военному, который помогает ей после ранения: «Что вы с нами сделали!» — рассказывает нам беженка из Сухуми Ада Машени.

— То есть вы считаете, что это провокация грузинских спецслужб? — переспрашиваем мы с недоверием.

— Конечно. Я в этом уверена. Как только в Грузии приближаются какие-то выборы, на границе сразу начинаются перестрелки, взрывы и тому подобное. Кому, кроме Саака­швили, это выгодно?

Мы делимся этой версией с руководителем грузинских миротворческих сил на границе с Абхазией Демуром Паштиани. Открытый и располагающий к себе, он ничуть не тушуется:

— Вы ведь там были? До одного поста миротворцев 500 мет­ров, до другого — 300. И вы думаете, наши люди могли бы вот так свободно перейти на ту сторону, обстрелять свои же автобусы и вернуться? — парирует он.

— Но почему пулевые отверстия в автобусах только в сторону Абхазии?

— Да потому, что они отстрелялись из подствольников, а потом быстро отошли с позиций, — объясняет заместитель Паштиани Алексей Отарашвили.

Демуру Паштиани почему-то хочется верить. Может, потому, что отвечает он только за себя и очевидно, что именно он устроить эту провокацию не мог. Дело в том, что грузинских военных на всей границе с Абхазией всего ничего — 11 наблюдателей на постах российских миротворцев и еще пара десятков человек в штабе в Зугдиди. Другое дело, что здесь же, в приграничных районах, скопилось огромное количество подразделений, входящих в штат МВД Грузии, которое за последний год стало, по сути, главной силовой структурой в стране и на которое, собственно, и падают все подозрения.

Орлы Вано Мерабишвили

До сентября прошлого года главной силовой структурой Грузии считалась все-таки армия. Прежде всего из-за фигуры министра обороны — Ираклия Окруашвили. Это был человек, который открыто призывал к силовому решению абхазской и осетинской проблем, обещал встретить очередной новый год в Цхинвале, в составе диверсионных групп переходил на территорию Абхазии и не скрывал этого. Но когда в сентябре 2007-го его арестовали и обвинили в коррупции, а затем позволили эмигрировать во Францию, лагерь «ястребов» в грузинском Минобороны даже не ослаб, а просто развалился.

«Многое в обострении отношений с осетинами лежит на совести Окруашвили, — уверен Рамаз Сакварелидзе. — Но это типичная проблема: военные всегда хотят войны, чтобы подняться по карьерной лестнице и быть нужными стране больше, чем в мирное время. Этот мотив был не последним, из-за чего его отстранили от должности. И сегодня я не смогу, даже если захочу, назвать фамилию человека, который призывал бы вернуть через войну то, что было в результате войны потеряно. Отличие времен Окруашвили от нынешних в том, что Окруашвили считал себя ближайшим соратником Саакашвили, беседовал с ним на равных и себя оценивал как равного ему. А сегодняшнее руководство Министерства обороны — это парни, которых Саакашвили позвал к себе, приблизил, и они смотрят на него снизу вверх. Окруашвили, который был с ним и до и после революции, имел гораздо большие претензии».

После ослабления позиций военных на первое место в иерархии грузинских силовиков вышел глава Министерства внутренних дел Вано Мерабишвили. Название министерства не должно вводить в заблуждение: создано оно было в 2004 году путем объединения МВД и Министерства национальной безопасности (МНБ). Во главе новой структуры встал Вано Мерабишвили, глава МНБ. Таким образом, в новом МВД сконцентрировалась и вся разведывательная деятельность.

МВД Грузии — самая закрытая государственная структура. Если Минобороны раскрывает свой бюджет, структуру и численность армии (этого требуют стандарты НАТО, под которые подгоняются грузинские войска), то финансирование МВД держится в тайне. В распоряжении Вано Мерабишвили есть секретные подразделения, о существовании, целях и задачах которых знают единицы. В частности, хорошо подготовленные спецотряды, которые без труда могут проникать на территорию как Абхазии, так и Южной Осетии.

Показателен случай, произошедший в ноябре 2005 года. Тогда из тюрьмы в Цхинвале сбежали бывший министр внут­ренних дел Южной Осетии Джемал Каркусов и его брат Янек. В тюрьму оба попали по обвинению в контрабанде и торговле оружием, хотя многие подозревают, что обвинение было сфабриковано после того, как они перешли в оппозицию президенту Осетии Эдуарду Кокойты. На поиски бег­лецов были брошены огромные силы, но даже в этих условиях спецотряд грузинского МВД легко проник на территорию Осетии, нашел и эвакуировал братьев Каркусовых в Грузию. «Грузинские диверсионные группы постоянно работают на территории Южной Осетии, — подтвердил нам источник в миротворческих силах СНГ. — Мы это прекрасно знаем, но не можем этому препятствовать: для наших объектов они угрозы не представляют, поскольку занимаются только сбором информации».

Нынешнее развитие ситуации только повышает котировки Вано Мерабишвили.

— У Грузии крепкий иммунитет против провокаций, и она вряд ли пойдет на развязывание крупномасштабных военных действий, — отмечает Коба Ликликадзе. — Но спецслужбы, исходя из сегодняшнего кровавого и жестокого контекста, могут и наверняка будут проводить превентивные спецоперации, в том числе и на неподконтрольных правительству Грузии территориях.

— У них есть возможности для такой деятельности?

— Безусловно. За последние три-четыре года они серьезно улучшили техническую материальную базу и доказали свою эффективность, проведя несколько удачных операций в приграничных районах Абхазии и Осетии.

— Вы не допускаете, что они могут быть причастны к взрывам в Гаграх, Сухуми и Гори?

— Еще недавно я бы ответил «нет». Но сегодняшняя картина настолько неординарна и запутанна, что ни о чем нельзя говорить однозначно.

Чтобы пресечь деятельность грузинских спецслужб на своей территории, Абхазия несколько дней назад полностью закрыла границу с Грузией. Запрещены любые перемещения через стационарные посты. Спорное решение: любой желающий может просто объехать эти посты. Мы убедились в этом сами, когда на одной из проселочных дорог метрах в пятистах от границы увидели телегу, груженую металлоломом. Сопровождали ее два не особо разговорчивых грузина средних лет. Дорога эта вела отнюдь не к КПП миротворцев, а к ближайшему броду через Ингури. Нарушители границы, которые живут на абхазской территории, не стали скрывать, что перешли границу именно там. А металл везут в Зугдиди. На глазок оценивают груз килограмм в 70–80, значит, смогут выручить за него 300 лари (около $150).

— Почему вы не поехали через посты миротворцев? — удивляемся мы.

— А зачем? Сначала абхазы 20–30 лари потребуют, потом русские, если начальства рядом нет.

— И просто вот так, в обход, границу перейти?

— Прошли же…

После закрытия границы неприступнее для спецслужб она не стала, зато теперь там не могут пройти местные жители, которые ездили из деревень Гальского района в Зугдиди на рынок, к родным, в больницу.

Кто хочет новой войны

Обострение ситуации снова напомнило местным жителям о войне, которую они стараются забыть. Особенно в Грузии. Здесь мало кто готов повесить на грудь ордена и вспоминать, что воевал в отрядах «Мхед­риони» — полубандитских, по сути, военных формированиях, которые в первые годы независимости Грузии заменяли ей регулярную армию и которые, собственно, и спровоцировали нападение на Абхазию.

 Показательный эпизод произошел с нами в Зугдиди.

— Сейчас отвезу вас к парню. Ему всего 12 лет было, когда он воевал в Сухуми. Инвалидом остался, все потерял, — горячился Тамаз Черквиани.

Бесо Гвилия, которому сейчас 26 лет, встретил нас у порога в инвалидной коляске. Но, узнав, зачем мы приехали, тут же прекратил разговор. Сказал только, что ранили его, когда попал под бомбежку в Сухуми. И не воевал он вовсе.

Этих людей можно понять. Они еще не потеряли надежды вернуться в свои дома. А человеку, который воевал в Абхазии, этот путь закрыт: его не простят никогда. Никого не интересует, что грузины, наверное, уже расплатились за ту войну. Тысячами убитых, тремястами тысячами беженцев. У многих грузинских семей, выгнанных из своих домов, в маленьких комнатках, где они сейчас живут, свой пантеон. Как у Сусанны Малане. Она пускает нас в свою фанерную комнатушку, где на столе стоят шесть фотографий — муж, зять, дети. Все в траурных окантовках. Рядом налитое в стакан вино, хлеб, сигареты… Все они погибли во время боев за Сухуми 15 лет назад. С тех пор она живет одна и ни разу не побывала на их могилах.

— Но вы еще надеетесь туда вернуться? — спрашиваем мы.

Она смотрит на нас и не знает, что ответить.

…В Абхазии о войне вспоминают больше. Может, потому что победили, а может, потому что напоминания о войне здесь на каждом шагу. Заброшенный дачный поселок где-то между деревнями Тамшей и Лаброй. Переваливаясь с кочки на кочку, наша машина неуверенно пробирается по улице, на которой каждый второй дом сожжен и разрушен. Коровье стадо флегматично проходит мимо нас во двор дома, высокий седой старик с палкой загоняет скотину под навес.

— Не страшно вам здесь одним? Волки не беспокоят?

— Придут волки — встретим! Добро пожаловать и вам!

Через пять минут мы уже пьем очень крепкую виноградную водку и закусываем изумительно свежим овечьим сыром, который Рауль, хозяин «фазенды», называет «первым».

— Все, что вы в супермаркетах покупаете, — отбросы. Там консервантов — 75%. Этот сыр был мною «снят» шесть часов назад! Уже завтра он будет невкусным. Так меня родители научили. Царство им небесное… Убили их. Грузины убили… Будь они…

— Как вы-то уцелели?

— Как уцелел? Я воевал! Я не прятался! И сейчас не прячусь и не боюсь!

— А это правда, что в селах созданы отряды самообороны на случай вторжения грузинской армии?

— Не слышал ни о каких отрядах самообороны… У нас чуть что — все под ружье! Армия! Оружие в доме есть у каждого, разумеется. А отряды… Зачем они?

— В селе есть грузинские семьи?

— Не слышал. В нашем — не слышал… Съездите в Лабру: там грузин нет, зато есть грузинский танк.

Действительно, подбитый трофейный грузинский танк стоит на футбольном поле деревни, которую абхазы в 1992–1993 годах защищали неистово, с остервенением. Там проходила линия фронта. Село было серьезно разрушено, мало что уцелело. Удивительно, что танк простоял в этой дыре 14 лет и не был разобран на металлолом…

…Нашего таксиста зовут Раш. Вставляя в каждое предложение бессмысленное слово «по-братски», он увлеченно рассказывает о войне, на которой сам был ребенком.

— Я по-братски тебе скажу: грузины ошибку допустили, что так нагло наехали на Абхазию. Потеряли они больше, чем могли бы получить. Можно было бы даже с грузинами по-братски договориться. А они начали грабить. Мародеры пришли, понимаешь? Издевались над нами! Пришлось нам их поставить на место! А то приезжали в село и забирали все, что хотели. Скотину воровали, машины. У моих знакомых во дворе бассейн был с рыбами. Представь, всех рыбок выловили! Ну разве не подонки?! Вот теперь ни одного грузина в нашем селе нет, ни одного ихнего дома не оставили!

Ткварчели. Следы старого пожара, расколотая надвое стена пустого цеха с мелким крошевом выбитых стекол в оконных рамах, раздолбанная «карусель» на заводской проходной.

Кабинет директора завода напоминает временный штаб красного командира во время спешной эвакуации из-за угрозы захвата противником. Кругом — на столах, на полу, на подоконниках — лежат кипы бумаг, покрытые алыми, с желтой бахромой, вымпелами героических времен соцсоревнований и пятилеток в четыре года. На стене висит спрятанный за мутным оргстеклом план завода со штампом «ДСП». Ниже штампа можно прочесть: «Почтовый ящик М-5588».

— Меня Вахтанг зовут! Харчилава! Выпускник Бауманки, между прочим.

— Ваш завод — «почтовый ящик»?

По привычке тревожно спрятав взгляд и вздохнув (уже можно — не секретно), Вахтанг грустно говорит: «Был, да… “поч­товый”… Э-э-х…» Невидящий взгляд в окно, взмах рукой.

— Мы здесь, в Ткварчели, градообразующим предприятием были! Несколько тысяч рабочих, все с допуском секретности! Кое-что делали для кое-каких ракет. Сейчас 50 человек осталось. Награды делаем. На коленках точим. И еще — вот: наградные револьверы. Украли, можно сказать, у бельгийцев их «бульдог» и собираем. Чтоб выжить. Больше ничего не остается…

— Вы были здесь в осаду?

— Все время! Ни дня не пропустил! 413 дней. Мы первые начали здесь выпускать боеприпасы для наших воевавших ребят. Делали кустарные гранаты с химическим взрывателем, минометы, сумели переделать снятый с самолета крупнокалиберный пулемет, из которого потом два танка грузинских подбили. Мины делали, все делали… Голод, холод, обстрелы каждый день. Бывало, люди погибали, не успев пробежать по внутреннему заводскому двору до бомбоубежища. Есть было нечего. Однажды двое суток еды совсем никакой не было. Наш сотрудник под обстрелом набрал где-то алычу. Радовались, как дети… Плакали от радости. А другой сотрудник с ума сошел. Мать у него была на руках, совсем плохая, старая, ходить не могла. Есть просила все время. А он не мог ей ничего дать. А она все жаловалась на голод. И он ее задушил. Все об этом знают. А когда грузины сбили грузовой вертолет с нашими семьями, улетавшими в эвакуацию, мы сами похоронили то, что осталось, и сказали: либо мы все здесь в земле останемся, либо добьемся независимости. Все так сказали. И грузины ушли. Ничего не смогли с нами сделать. Такой мы народ, да…

На следующий день вместе с коллегой из немецкого журнала «Шпигель» мы идем к министру обороны Абхазии Мерабу Кишмария. Он принимает нас в кабинете, украшенном гербами России и Абхазии, а также портретом нового президента РФ. Кишмария с чувством говорит, что если грузины «попрут» на Абхазию, то он не станет воевать с ними «на своей территории», а хитрым маневром зайдет на грузинскую и начнет войну там: «Мы зайдем в Кутаиси и там отметимся как надо! Все сделаем красиво, чтобы помнили. Оставаться там не станем: нам чужого не нужно — обратно придем». После интервью обращаемся к генерал-лейтенанту с просьбой разрешить посетить элитную абхазскую армейскую часть, чтобы убедиться, что в Абхазии не «отряды самообороны», а регулярная армия. Кишмария немедленно распоряжается, чтобы нас доставили «к горным стрелкам из спецназов» в Кодори. «Там одевайтесь теплее! Горы, холодно, высота!»

Как же мы проклинали жару, на которой потели в теплых куртках, ожидая встречи с этими самыми горными стрелками! Вместо Кодори нас привезли в Очамчиру, где дислоцируется танковый батальон. Непосредственно на территорию батальона нас не пригласили. Смуглый полковник пафосно сказал: «Щас танк будет! Покажем вам боевую выучку!» Громыхая, приехал танк. Один. Из него вылезли аж трое солдат, потом залезли обратно, танк проехал по футбольному полю рядом с закрытыми воротами батальона и встал. На этом демонстрация «боевой выучки» завершилась. Так мы и не знаем, дойдут ли танки с горными стрелками из спецназов господина Кишмария до Кутаиси или только до ворот Очамчирского батальона…

Потенциальный противник Мераба Кишмария, первый замминистра обороны Грузии Бату Кутелия принимает нас в новом здании министерства. Если проводить параллели, то такому евроремонту подверглась вся грузинская армия, практически полностью перевооруженная и обученная натовскими специалистами. Бату Кутелия сдержан и лаконичен. Нет, он вообще не слышал ни о какой «партии войны», которую якобы возглавлял бывший министр Окруашвили, и грузинские военные не плетут интриги, а «выполняют приказы и не задают тон политических решений». Нет, никакой чрезвычайщины в армии нет, она не переведена в режим повышенной боеготовности, а «в регулярном режиме работает над своими задачами». И на границах, в частности в Кодорском ущелье, никакого усиления военного присутствия нет.

Сын дремал в кресле. Отец смотрел телевизор. В окно заглянул какой-то человек. Через полминуты он неслышно вошел в комнату (в поселке квартиры не запирают — все 48 жителей — свои) с помповым ружьем в руке. Он выстрелил сыну Табадзе в голову. Это произошло среди бела дня

Между грузинской и абхазской сторонами есть еще и российские миротворцы. Фактически охраняющие только самих себя. Согласно мандату миссии они не могут вмешиваться в конфликты — лишь наблюдать и регистрировать. Оружие имеют право применять, только если нападению подвергаются объекты инфраструктуры миротворческих сил или в случае угрозы для жизни мирных жителей. Но мирные жители на российские посты не заходят, а российские военные выходят за их пределы редко, так что, если какая угроза и возникнет, они узнают об этом далеко не первыми. Все это порождает скепсис в отношении российского присутствия даже у той части грузин, которая хорошо относится к России.

Зугдиди производит мрачное впечатление. Здесь нет разрушений, как в Абхазии, но тяжелая, мрачная аура города чувствуется сразу — по лицам людей, по их поведению. Объяснение такой атмосфере безнадежности находится быстро: из 130 тысяч человек, живущих в городе, 80 тысяч – беженцы

— Посмотрите на них, посмотрите, — кричит нам едва не в истерике один из беженцев на заводе «Вектор», обводя жестом толпу. — Они учились в школе по русским книжкам, они знают русский язык, они еще чуть-чуть верят, что Россия поможет им вернуться домой. Потому что кто такие американцы, с которыми Миша дружит? У грузин с IV века великая культура, у России — с XI, а у американцев с какого? Но если Россия будет вести себя так же, как сейчас, грузины про нее совсем забудут. Еще Ленин говорил, что великий русский шовинизм погубит Россию. Посмотри, дети бегают. Им по 7–10 лет. Они всю жизнь здесь провели, своего дома не видели. И они уже о России ничего хорошего не знают. Подрастут они, и Россия Грузию потеряет совсем: для них дядя Сэм будет ближе, чем дядя Иван. Вам это надо? Почему вы не можете сказать Багапшу, чтобы пустил нас обратно в наши дома?

Бюджет Министерства обороны и Министерства внутренних дел Грузии увеличивается каждый год. В этом году МВД получило на 38 миллионов долларов больше чем в прошлом, причем 90% этих денег прошло по «закрытым» статьям расходов. Грузинской оппозиции так и не удалось добиться их раскрытия

Он еще долго что-то кричит, соседи пытаются его успокоить, но он не унимается, уходит, возвращается и снова что-то нам кричит. До войны он жил в Гаграх и был директором небольшого предприятия. Теперь вот уже 15-й год живет в стенах разрушенного завода, и чем больше происходит взрывов и перестрелок, тем меньше у него надежд на возвращение домой.

«А когда грузины сбили грузовой вертолет с нашими семьями, улетавшими в эвакуацию, мы сами похоронили то, что осталось, и сказали — либо мы все здесь останемся, либо добьемся независимости. Так все сказали. И грузины ушли. Ничего не смогли они сделать с нами. Такой мы народ, да…»

По официальным данным, за 15 лет, прошедших после войны, из Грузии в Сухуми вернулись 312 человек. Из более чем 300 тысяч.

«Посмотрите на них, посмотрите, — кричит нам едва не в истерике один из беженцев на заводе “Вектор”, обводя жестом толпу. — Они учились в школе по русским книжкам, они знают русский язык, они еще чуть-чуть верят, что Россия поможет им вернуться домой»

…В историческом музее Сухуми недавно обновили экспозицию. Луки, стрелы, копья, доспехи, каменные жернова, сабли и кожаные седла — традиционный набор обычного краеведческого музея. А на втором этаже — экспозиция, посвященная грузино-абхазской войне. Фотографии Владислава Ардзинбы, пожимающего руку Эдуарду Шевард­надзе «под нажимом» Ельцина, осколки мин, ржавое оружие, военная форма, оригиналы приказов и наградных книжек того времени, воспоминания очевидцев: «И снова в бой пошли легендарные полевые командиры, такие как Шамиль Басаев…» Где-то в углу одной фотографии с пальцем во рту сидит нахохлившийся Борис Березовский. Мини-путешествие на виртуальной машине времени. О том, что экспозицию придется пополнить и «осовременить», в музее стараются не думать.

«Посмотрите на них, посмотрите, — кричит нам едва не в истерике один из беженцев на заводе “Вектор”, обводя жестом толпу. — Они учились в школе по русским книжкам, они знают русский язык, они еще чуть-чуть верят, что Россия поможет им вернуться домой»

Фото: Рустави–2; Ольга Алленова/Коммерсант; Дмитрий Беляков, Юрий Козырев для «РР»

Новости партнеров

«Русский репортер»
№27 (57) 17 июля 2008
Закавказье
Содержание:
Фотография
Вехи
Путешествие
Фотополигон
Реклама