Инсталляции из канализации

Культура
Москва, 11.09.2008
«Русский репортер» №34 (64)
14 сентября открывается XI Венецианская архитектурная биеннале, которая продлится до 23 ноября. Куратором самого престижного в мире смотра архитектурных тенденций назначен создатель Роттердамской архитектурной биеннале и куратор Художественного музея Цинциннати Аарон Бецки. Тема выставки, сформулированная им, звучит вызывающе: «Не там. Архитектура вне зданий». По мнению Бецки, самые интересные архитектурные объекты — те, на которые мы, как правило, не обращаем внимание: водопроводы, коммуникации, вентиляционные системы. Накануне открытия выставки Бецки рассказал «РР» о будущем архитектуры, о ее связи с политикой и о том, в каком мире мы будем жить через 20 лет

Тема нынешней биеннале многих удивила. Откуда она взялась?

Мы часто смешиваем понятия «здания» и «архитектура». Но здания — это всего лишь дома, различные строения. А архитектура — это еще и все, что вокруг. Среда. И тут необыкновенно важно понять, чего можно добиться с помощью искусства, которое, как мы договорились, заведомо больше, чем просто здания. Оно создает у человека ощущение связи с окружающим миром, с другими живыми существами. Как и любое культурное начинание, архитектура — попытка формирования альтернативного мира. Но если в прошлом главным средством выражения художественной концепции были здания, сегодня многое изменилось. Традиционные постройки стали могилой архитектурной мысли. Большинство из них — в силу многочисленных экономических, социальных и технологических причин — сегодня здорово ограничивает фантазию художника.

А какие формы выражения, кроме зданий, возможны в архитектуре?

Самые разные. На биеннале мы покажем несколько экспериментов — как сложных, так и простых. Акцент будет сделан на том невидимом, что есть в здании и что является такой же неотъемлемой его частью, как, скажем, фасад. Например, одна из инсталляций целиком состоит из кондиционеров и вентиляционных устройств — а ведь мало кто, находясь в офисе или дома, задумывается над тем, как функционируют эти системы!

Еще будет проект Филиппа Рамма, который я называю «Гольфстрим». Это комната, куда одновременно подаются теплый и холодный воздух. Сделано это для того, чтобы люди могли почувствовать, как именно потоки холодного и горячего воздуха движутся в помещении.

Другая инсталляция даст зрителю возможность ознакомиться с устройством водопровода. Мы наглядно покажем, как забирается вода из венецианского канала, как она очищается, фильтруется, а потом при помощи сложной машинерии участвует в приготовлении вашего утреннего кофе. Архитектура в данном случае состоит из машины, которая делает напиток, и элементов, помогающих понять, что чувственный акт питья кофе непосредственно связан с окружающей средой.

Но в таком искусстве нет места национальным стилям. Это скорее технологии…

Большинство национальных стилей — это изобретение конца XIX века, когда возникло понятие независимого государства с централизованной бюрократией. Это феномен постнаполеоновской эпохи. И очень часто различные национальные стили заимствовались из других культур, потому что настоящее народное искусство должно состоять только из тех материалов, которые можно достать на территории данной страны: деревьев, которые там растут, почвы… Все, что не из этих материалов, — в любом случае привнесенное.

Вы считаете, что коммуникации, о которых вы говорите — водопровод, системы вентиляции, — могут стать впоследствии памятниками архитектуры?

Да, это будут очень красивые объекты. Но на биеннале мы все же представляем именно инсталляции, фантазии — просто не хотим в очередной раз показывать поверхностные, пустые коробки.

А существует ли какое-то идеальное здание будущего? Может, полностью прозрачное или какое-то еще…

Не думаю, чтобы такое здание было. Тут нет никаких формул или рецептов. Совершенного сооружения и в прошлом не было, и в будущем оно вряд ли появится.

Вы утверждаете, что архитектура меняется вместе с экономикой, с технологиями. Но человеческое представление о прекрасном все равно подразумевает нечто фундаментальное. Например, архитектуру Древнего Рима или Санкт-Петербурга. Сколько еще проживут эти базовые представления об идеале?

Я совсем не уверен, что они вообще существуют. Недавно я вновь увидел Парфенон — последний раз я поднимался на Акрополь лет двадцать назад, еще студентом — и пришел в восхищение: как же здесь все прекрасно и совершенно! А ведь тогда, студентом, я этого не ощущал. И я подумал: может, теперь я нахожусь под влиянием каких-то стереотипов? Такое вполне может быть. Поэтому лично я сомневаюсь в существовании абсолютных величин.

В социальной, политической, культурной жизни тоже нет ничего фундаментального. Все преображается на глазах. И смысл архитектуры как раз в том, чтобы адекватно реагировать на постоянно меняющийся мир. Смысл — в восстановлении связи человека с окружающим миром. Те стандарты красоты, которые существовали на протяжении тысячелетий, могут быть интересным основанием для работы архитектора. Но могут быть и другие основания. Не обязательно все укоренять в идеалах древних.

Если все движется и меняется, как быть с классикой?

Так ведь модернистская, современная архитектура на самом деле развивает идеи классической — только другими, новыми средствами. Кстати, меня всегда удивляло тяготение России к классицизму и стремление его вернуть — вот и сейчас все говорят о неоклассицизме. Вы как будто цепляетесь за эти стили — я не очень понимаю, почему. Тем более что неоклассицизмом можно называть и сталинскую архитектуру. А вообще — это искусственный, придуманный и зачас­тую навязанный стиль. В нем нет фундаментальной красоты и истины. Это всего лишь художественная манера, направление архитектурной мысли. Точно так же нет ничего фундаментального или истинного в модернизме — это тоже всего лишь стилистика. Модернистское здание может быть красивым, но может быть и уродливым.

Значит, архитектура не создается на века?

Нет, не создается. Стиль не может властвовать долго, и одна из самых ужасных ошибок, которую можно совершить, — это сказать: мы строим на века. Архитектурное со­оружение — результат столкновения самых разных обстоятельств и интересов. Очевидно, что оно является выражением представлений своего времени. Оно подстраивается под окружающую среду. И если здание используется долго и в разных целях — это прекрасно. Оно даже может стать музейным экспонатом. Но это не должно быть целью архитектуры.

Если вы строите с расчетом на века, вы должны понимать, что создаете гробницы. В наши дни инженерные решения меняются так быстро, что нередко устаревают еще до завершения строительства. Конечно, при возведении собора установка на вечность возможна, но даже в этом случае нужно понимать, что архитектура развивается быстрее, чем проект успевает реализоваться. Другое дело, что современные решения учитывают это обстоятельство, и архитекторы изначально закладывают адаптационные механизмы, позволяющие приспособить проекты к новым технологическим условиям.

И все же, как быть с великим прошлым? С той же Венецией, например.

Здесь есть два пути. Можно оставить все как есть и этим не пользоваться — тогда город станет аттракционом для туристов, музеем. Может быть, через несколько десятков лет Венеция будет принадлежать корпорации Диснея, и за въезд в нее люди будут платить по 20 евро. Кстати, предложения платить за пребывание в этом городе уже звучат, и все идет к тому, чтобы Венеция превратилась в настоящий парк аттракционов.

Но если вы хотите, чтобы города оставались живыми, необходимо принимать принципиально иные решения, разрабатывать такие варианты, при которых старые районы будут адаптироваться к новой реальности. Это очень сложно, не спорю. И наиболее час­тая ошибка, допускаемая в процессе адаптации исторических центров к современным городским условиям, — это когда решают: раз в Иерусалиме старые постройки из иерусалимского камня, значит, и новые дома должны быть из него же. Или: если в городе много исторических зданий с колоннами, то и новые нужно лепить им под стать — тоже с колоннами. На мой взгляд, это вульгаризация самой архитектурной идеи. Чтобы понять, что именно сделало город привлекательным, нужно смотреть гораздо глубже. И решить архитектурную проблему исторических центров намного сложнее, чем просто строить новые здания в том же стиле, что и старые.

Так что же, Венеция — мертвый город?

Не мертвый, учитывая, сколько народа здесь живет. Но если городские власти будут продолжать работать с этим устоявшимся венецианским мифом и противиться всему современному, то постепенно Венеция превратится во что-то, напоминающее кладбище.

Какие страны и города сегодня наиболее открыты для новаций?

Разумеется, Нидерланды, где я провел много времени. Ну и город, где я сейчас работаю, — Цинциннати. В свое время там было принято верное решение — сделать ставку на современный стиль. В частности, разработали уникальный проект университетского парка — здание самого университета и различные постройки кампуса созданы в принципиально новом стиле, отражающем современное понимание того, каким должен быть студенческий городок.

А Россия — хорошая площадка для новаций?

Политически и социально Россия представляется сейчас довольно консервативной. А архитектура развивается интенсивно и ярко только на фоне серьезных перемен в обществе: она не любит стагнацию. Но, думаю, в будущем Россия может внести весомый вклад в архитектуру. PP

Фото: архив пресс-службы; Федор Савинцев для «РР»

У партнеров

    «Русский репортер»
    №34 (64) 11 сентября 2008
    Потребление
    Содержание:
    Средний клан

    От редакции

    Фотография
    Вехи
    Репортаж
    Путешествие
    Фотополигон
    Реклама