Что осталось в нашей исторической памяти после двух революций ХХ века? Что мы на самом деле помним и кому наследуем? В каком смысле в нас вообще что-то сохранилось от СССР, от Российской империи, Московии или Руси? Идеологические праздники этого месяца: новый - 4 ноября и старый - 7 ноября, по-разному отвечают на эти вопросы. Но семейные предания и судьбы людей не помещаются в скупых формулировках учебников. Именно эта живая память и будет определять будущее России

На земле Матюшиных растет огромная береза — наглядное родовое древо, посаженное Иваном Матюшиным еще в 1926 году. Ни репрессии, ни голод, ни война не свели под корень потомков Ивана Павловича, обосновавшихся почти век назад в маленьком поселке Краснооктябрьский под Майкопом.

— Это был мой дед, — рассказывает 76-летний Виктор Иванович, похлопывая сильной ладонью по бело-черному стволу дерева. — С него все и началось…

1914 год: «Для российского общества война стала войной Отечественной, в которой миллионы патриотов устремились на фронт, уверенные в том, что спасают Родину от агрессора…»

Виктор Матюшин, хозяин Планетария, Адыгея:

— Дед Иван Павлович, который березу посадил, в 1914-м угодил к немцам в плен. Был серьезно ранен, болтался между жизнью и смертью. «Враги» положили его в лазарет, лечили на равных со своими солдатами, поставили на ноги, а потом отпустили. В госпитале бродили проповедники, которые дали ему почитать Библию на современном русском языке. На войну дед уходил православным, а вернулся баптистом. Но я бы сказал по-другому: уходил христианином формальным, а вернулся — настоящим. Даже еще вот как бы сказал: наша страна в той войне потерпела поражение, а он — победил.

Чем был продиктован такой внутренний выбор, осталось тайной. Сюда, на Кавказ, Иван Павлович перебрался из родного Подмосковья подальше от диктатуры пролетариата. Но это не спасло: в 1936 году за свои религиозные убеждения он был репрессирован и умер в лагерях.

— Возможно, на немецкой больничной койке он дал обет: мол, если выживу, посвящу себя богу, — предполагает Матюшин. — Первыми после его выздоровления рядом оказались баптисты. Возможно, он воспринял их появление как божий промысел. А как еще это можно было воспринять?

Сегодня у русской семьи из Адыгеи есть все, что нужно для тихой христианской жизни: свобода вероисповедания, достаток, бизнес, душевное равновесие. Даже собственная модель Вселенной.

Планетарий на сельском подворье, конечно, нонсенс. Когда он только появился, мимо проезжал тогдашний президент республики Аслан Джаримов. Увидел это «чудо природы», само собой, глаза вытаращил и первым делом спрашивает: «Откуда деньги взяли? Мы уже 12 лет средства на планетарий собираем, а вы вдруг взяли и построили!» И на всякий случай поинтересовался: «Ты казак?»

— Я ему говорю: «Мы пацифисты», — улыбается Виктор Иванович. — Но он, кажется, меня не понял.

Планетарий высотой 8 и диаметром 12 метров построили на доходы от гипсового бизнеса. Матюшины — династия мастеровых. Выглядят все как один лет на 10 моложе своего возраста. Потому что никто не пьет, не курит и глупостями не занимается — если не считать таковой любовь к звездному небу. За гипс взялись, как только стало можно заниматься коммерцией. Первую лепнину изготавливали прямо в той комнате, где жили, складывали в чемодан и на автобус — в город, продавать.

— Теперь, дети, держитесь за стулья — мы сейчас полетим.

Какой это по счету сеанс, Матюшин уже не помнит. За 8 лет его планетарий посетили больше 17 тысяч человек. Сюда ходят и школьники, и взрослые всех возрастов, приезжают даже из соседних регионов. Плата — символическая. Баптистская пропаганда — отсутствует. Матюшин излагает зрителям все наиболее распространенные версии возникновения мира, а потом говорит: «Думайте сами». Что они там себе думают, неизвестно, но все, кто выходит из планетария, первым делом поднимают голову к небу. Уже хорошо.

— Я читал, что в Москве планетарий недавно закрыли, — недоумевает Виктор Иванович. — Якобы денег надо много, а их нет. Я не понимаю, как такое возможно. У нас серьезные расходы потребовались только на сооружение купола. Аппарат мы смастерили на коленке. Полусферы, например, я сделал из алюминиевых кастрюль. Это только кажется, что так невозможно. Сидишь и чеканишь — если есть великая цель, все получится.

Подхожу, разглядываю — действительно, метаморфозы кухонной утвари. А эффект такой же убедительный, как и у тех приспособлений, которые стоят бешеных денег.

Районный архитектор, к которому Матюшин явился с проектом, сначала схватилась за голову: «Какой планетарий?! Вы с ума сошли!» И тут же предложила построить свиноферму, да все что угодно — только не это. Выручил знакомый, который был вхож в коридоры власти. Раз зашел, два зашел — и добро на планетарий дали.

Дети и внуки Виктора Ивановича трудолюбивы и скромны. Сидят, молча слушают. Попытки втянуть их в разговор безуспешны: «Пусть лучше папа говорит, он старший». Но здесь нет ни тени родительской диктатуры — лишь собственный пример. Когда был жив его отец, Матюшин-старший тоже сидел и молча слушал.

— Родственников у нас здесь в Краснооктябрьском… — 76-лет­ний глава семейства останавливается и считает вслух: — Человек тридцать… если не больше.

В «большую учебу», в вузы сыновей Виктор Иванович не отдавал. Говорит, что это не так нужно, как многим кажется. Главное, что все при семейном деле, у всех рабочие специальности, а глаза у каждого — на удив­ление.

На фоне планетария хозяйское жилье выглядит неказисто, но это тоже сознательный выбор: где сокровище ваше, там и сердце ваше. Сокровище Матюшиных там, куда смотрят все гости, выходя из планетария.

— Был у меня здесь один адыг, — улыбается Виктор Иванович, — так он мне сразу сказал: «Покажи мне свою героиню!..» Мол, его жена такое «нецелевое использование средств» пресекла бы сразу. А моя меня во всем понимает. Поэтому я ее мамой называю…

Нина Александровна вспоминает: «Дела пошли, но мы долгое время не знали, что строить, куда вложить — может, дом, может, еще что… И тут он предложил: “Давай сделаем так, чтобы разговаривать о звездах”. И построил фамильный планетарий». Неплохое оказалось вложение.

1937 год: «Важнейшим инструментом новой власти стало формирование мощного репрессивного аппарата… Лишенная экономического стимула к труду экономика нуждалась в бесплатной рабочей силе заключенных».

Братья Чикачевы, потомки первопроходца, Якутия:

Вениамина Гавриловича и Вениамина Ивановича Чикачевых надо срочно фотографировать и заносить в Красную книгу истории. Они — прямые потомки Федора Чухичева, ближайшего соратника первопроходца Семена Дежнева. Мыс Дежнева на карте видели? Вот этого самого.

Братья Вениамины живут сегодня в поселке под названием Русское Устье — 5 часов на самолете до Якутска, еще 3,5 до Чокурдаха и еще 120 километров на катере по Индигирке. Сюда их неуемный предок забрался вместе со своей дружиной еще в 1638 году. Сегодня Чикачевых в этих мес­тах пруд пруди, но Вениамины — самые авторитетные. В советских паспортах в графе «национальность» писали: «м/русские» — местные русские. То есть внешне их от юкагиров хрен отличишь, но язык, культура, история — это все у них осталось в неприкосновенности.

— Наш прапрапрадедушка был очень зажиточным мещанином, — рассказывает Вениамин-старший, Гаврилович. — Но после его смерти сыновья все состояние промотали, и внуки оказались бедняками. Когда родился наш дед Николай, его отец Гавриил не имел куска холста, чтобы младенца завернуть — содрал с двери оленью шкуру и завернул в нее. Поэтому у деда было прозвище — Оболочка, но мы его звали и зовем просто «дед Гавриленок».

Вениамин-старший делает паузу. Это значит, что может взять слово Чикачев-младший, Иванович.

— К 1930 году как-то так оказалось, что наш род снова стал зажиточным. Гавриленок имел две зимние избы и три десятка рыболовных сетей. А тут как раз уполномоченный с юга приперся — требует кого-нибудь раскулачить. С его приходом у нас тут о революции только и узнали… Хотя нет, вру: летчик еще один прилетал в 1929-м, Отто Кальвиц. Но он был какой-то неразговорчивый.

Во всех серьезных библиотеках страны есть книга «Фольклор Русского Устья». Автор — еще один Чикачев, покойный Алексей Гаврилович, профессор кафедры научного социализма ЯГУ. Вот как он описывает начало репрессий на своей родине:

«Уполномоченный с наганом приехал, собрал народ и объявил, что бога нет — а значит, надо срочно сносить церковь. Против выступили обычно скромные братья Шкулевы — они с Чикачевыми в близком родстве. Говорили, что нельзя, иначе беда будет. Уполномоченный пришел в ярость, начал расстегивать и застегивать пустую, как потом оказалось, кобуру и кричать, мешая русские и якутские слова: “Вас, подкулачников, стрелять надо! Я вас лишу голоса, безголосыми станете!” Бабы почему-то решили, что голос у них отнимут в самом что ни на есть физиологическом смысле. Жена старшего Шкулева Соломонида бросилась на колени: “Господин-товарищ-начальник! Не губи православных христиан! Не отымай у них голоса! Какие они люди будут без языка? Енвалиды!” После этого “гражданин-товарищ” смягчился, однако самолично влез на крышу храма, спилил крест, содрал со стен драпировку и отдал активистам на рубахи. Люди плакали, а начальник пьяным голосом распевал Интернационал. Из домов велел убрать иконы. Ну и кулаков ему опять же — вынь да положь».

— Сначала решили раскулачить деда Гавриленка — даром что потомок соратника Дежнева, — вздыхает Вениамин Гаврилович, но тут же начинает усмехаться. — А как раскулачить? Куда раскулачить? Отсюда куда ни сошли, по-любому поощрение получается. Кое-как уговорили деда назваться кулаком. Решили так: отобрать у него одну из двух изб, а самого выслать на дальнюю заимку — в Лабазное, это километров тридцать отсюда. Лишь бы комиссар этот уехал. Дед согласился. Но уполномоченный настырный оказался — потребовал высылки настоящей: куда-то на юг, в лагеря. Раз такое дело, Гавриленка общество решило не трогать: «Куда его, старого!» Приговорили выслать кого-то из сыновей. Но старший Гавриил — отец мой — одним из первых в колхоз вступил. Тогда решили взять среднего, Пантелеймона, и сослали его куда-то на юг Якутии. Всего же в нашей деревне в ссылку попали три человека.

Это было в 1931-м. А вернулся репрессированный родственник в 1938-м. До самой своей смерти Пантелеймон был в поселке вместо телевизора. Его даже бесплатно кормили — лишь бы рассказывал. Люди в этих местах в ту пору не знали даже, как крупа выглядит («оно, слышь, на нашу икру, говорят, похоже») — а тут человек про какую-то железную дорогу, про машины и механизмы, про лебедку, про радио… А больше всего местных русских интересовал вопрос: как сахар делают? Но ответа на него Чикачев не знал.

1941–1945:  «Планируя нападение на СССР, Гитлер считал, что многонациональная советская держава под ударами его армий развалится, как карточный домик. Но многонациональный советский народ сплотился в минуту смертельной опасности».

Сергей Максимишин, известный фотограф, Санкт-Петербург:

— О том, что идет война, мой дед Лев Яковлевич Ихельман узнал месяца через два после ее начала. По крайней мере, так утверждала баба Роза. Они жили в Симферополе, дед работал инструктором Крымского обкома комсомола. Но перед самой войной его по службе послали куда-то далеко на Север, куда информация даже о самых серьезных событиях доходила с большим опозданием. Бабу Розу с детьми отправили в эвакуацию в Томск, деда призвали в армию. Начал он воевать старшим лейтенантом, командовал ротой связи, а закончил войну в Вене начальником связи армии.

Тут Максимишин объективности ради — уж больно высокая должность для капитана — замечает: «То ли я чего не помню, то ли дед приписал себе доблестей». Впрочем, список и вполне очевидных доблестей внушает уважение: две «Красных Звезды» и «За отвагу», контузия и легкое ранение — осколком снесло фалангу пальца. Но могло быть гораздо хуже: за войну дед дважды был под трибуналом, но счастливо избежал расстрела.

— Первый раз за то, что его связисты навели артиллерийский огонь на село Михайловское — родовое гнездо Пушкина, — не без гордости говорит Максимишин. — Второй — после того как дедовы бойцы, находясь на переформировании в заповеднике Аскания-Нова, перестреляли и съели всех переживших румынскую оккупацию нелетающих птиц дроф.

После войны Льва Яковлевича домой не отпустили, до середины 1946 года он служил в Австрии при штабе армии. Каким-то образом даже попал в Париж, чего ему баба Роза до смерти простить не могла: «Я с детьми в эвакуации замерзала, а он, паскуда, с бл…ми по парижам шлялся!»

С войны «деда Лева» приехал с трофеями. Бабка, перечисляя все, что он впоследствии пропил, упоминала 18 серебряных часов и не поддающееся учету количество серебряных ложечек. А еще дед привез с войны много армейских баек. Например, о том, как он подружился с американцем. Дело было в Вене. Рядом с советским оккупационным штабом стоял штаб звездно-полосатый. Капитан Ихельман тянул связь к американцам, американский связист — к нам. Между офицерами возникла необъяснимая симпатия, и лишь обоюдное незнание языка помешало приязни перерасти в дружбу. Но потом как-то случайно выяснилось, что родом они оба из местечка Тульчин под Винницей, а родной язык у обоих — идиш. Американец до конца 1970-х посылал своему советскому другу открытки, но друг их прятал: времена были уже не те.

— Еще у деда было два брата, — продолжает Максимишин, — Рувим и Володя. Оба тоже ушли на войну. Рувим, младший и, как считалось, самый умный, погиб в Брестской крепости. Володя, средний брат, ушел воевать, оставив на Украине жену Наташу и сына Ваську. На фронте нашел себе новую жену и решил домой не возвращаться — отправился с боевой подругой в Керчь, к своему родному брату Леве — моему деду. В начале 50-х приключилась семейная драма. Подросший Васька стал разыскивать отца и написал письмо в военный архив. Из архива ответили, что, где находится уволенный в запас Владимир Яковлевич Ихельман, они не знают, зато знают, где находится капитан Лев Яковлевич Ихельман. Получив адрес, Васька с матерью отправились в Керчь. Встреча с отцом и бывшим мужем обернулась скандалом. К себе он их не пустил и страшно обиделся на брата, решив, что это он навел на него бывшую семью. Ваське с матерью пришлось поселиться у нас. До самой смерти они, обитая на соседних улицах, не здоровались при встрече. Володя узнавал новости о своем бывшем семействе через их с дедом общую троюродную тетку — бабу Басю. Мой дед ее не любил, во-первых, за внутрисемейный шпионаж, во-вторых, как носителя еврейской ортодоксии, с которой решительно порвал, уйдя в комсомольцы. Когда мой отец взял себе в жены украинку, баба Бася была потрясена до глубины души. Потом, когда родители на время написания дип­ломов сдали полуторагодовалого меня деду Леве с бабой Розой, Бася возмущалась: «Зачем они взяли этого гойского ребенка!» Узнав об этом, дед по пьяни спустил старуху с лестницы. Про себя он говорил так: «Я еврей-двадца­ти­пятитысячник (так называли рабочих из крупных промышленных центров СССР, в начале 1930 года добровольно поехавших по призыву коммунистической партии на работу в колхозы. — «РР»), поскольку пьют лишь четыре еврея на сто тысяч».

В 1947-м Льва Яковлевича назначили начальником колонии для пленных немцев в Керчи. Под его началом они застроили полгорода типовыми двухэтажными домиками. А в 1952-м на волне борьбы с «космополитами» Ихельмана выкинули из армии. Без права ношения формы, без стажа, без пенсии. В 45 лет он оказался на положении выпускника школы. Помог родственник, работавший каким-то начальником в Министерстве промышленности Украины: по его протекции дед устроился начальником артели по пошиву меховых изделий. Потом перешел кочегаром в котельную, где и проработал — сутки через трое — до самой смерти. Вечерами сидел в плетеном кресле у приемника, слушал «вражьи голоса», но никогда ничего не комментировал.

Еще помню такую историю. Уже сильно после войны дед был по делам в Москве. Пошел в театр. После спектакля занял очередь в гардеробе, перед ним стояла рос­кошная немка, чуть ли не послица ГДР. Принимая шубу, женщина замешкалась, шуба упала на пол. Дед шубу поднял, помог даме одеться, она ему очаровательно улыбается и вежливо говорит: «Danke schon». А он ей непроизвольно: «Nicht schiessen!» Все-таки великая вещь — боевой опыт!

1970-е: «Растущий общеобразовательный потенциал резко повышал духовные потребности общества. На конец 60-х — первую половину 70-х гг. приходятся значительные события и явления в науке и технике, культуре, спорте, быту».

Лариса Соколова, мелкий предприниматель, город Электросталь:

Лариса Леонидовна листает альбом с черно-белыми фотографиями. Почти все фото вертикальные. Почти на всех — человек и горы. Иногда еще облака — ниже гор и человека.

— Впервые я узнала, что это такое, в 1969-м, когда мне было 20 лет, — говорит Лариса Леонидовна, и ее глаза, кажется, уже видят не меня. — Ощущения не передать. Дух захватывало от всего: природа, романтика, экстрим, люди. Горы — это болезнь. Коллективная. «Болели» целыми семьями. К веревке, рюкзаку и карабину приучали своих детей с 5-летнего возраста. Весь год тренировались и ждали, когда же начнется сезон восхождений. В горах люди проходили проверку на стойкость, порядочность, надежность. «Я бы с ним в связке не пошел» — для человека из нашей среды это был приговор.

Однажды студентка Лариса привезла домой фотографии. «Доченька, а что это ты по земле ползаешь?» — не поняла сначала мама. И пришла в ужас, когда поняла, что фото надо повернуть на 90 градусов: 20-летняя Лариса карабкалась над пропастью по отвесной скале. В тот день мама Люся первый раз в жизни попробовала на вкус валидол.

— Как ни странно, в нашей компании я была чуть ли не единственным гуманитарием, ко мне прилипло снисхо­ди­тельно-уважительное прозвище Леонидовна. А преобладали у нас технари. Знаменитые дискуссии между физиками и лириками уже тогда мне казались бестолковыми: физики спорили сами с собой, потому что именно они были самыми неисправимыми лириками. Первые мастера спорта по альпинизму — это люди именно из той среды. Они создавали в своих городах секции по скалолазанию, открывали на Кавказе альплагеря, устраивали слеты и соревнования по скалолазанию в Карелии, Сибири, на Кавказе, в Крыму. Это были люди одержимые. Хохмачи, интеллектуалы, балагуры, умевшие из серых будней делать праздники.

Леонидовна рассказывает историю про своего «брата». Не родного, а «брата по связке». Валерка. Жуткий юморист. Своими приколами он как минимум лет на 5 продлил жизнь всем, с кем общался. А однажды заставил смеяться над «сест­рицей по связке» весь альплагерь. Она пришла после посиделок у костра в свой домик и замертво бухнулась в постель. Просыпается от скрипа двери: «Ну, как спалось, не жестко?» — подмигивает хитрая Валеркина физиономия. «Отлично спалось, лучше не бывает». — «Ну-ну…» Леонидовна на всякий случай откидывает матрац и застывает в ужасе: через панцирную сетку, ощетинившись, торчат 5 ледорубов. Принцесса на горошине нервно курит в сторонке.

— Я была членом альпклуба «Спартак», — Лариса Соколова кивает на вымпел, висящий на стене. — Он считался прибежищем интеллектуалов. Мой будущий муж в это время бродил по горам в составе альпинистов общества «Труд». По горам мы с ним вместе не ходили, зато пошли в одной связке по жизни.

— Жалеть не пришлось?

— Я же говорила: в горах гнилые люди долго не задерживались. А его книжка восхождений уже была вся исписана от и до. Для мужчины — лучший сертификат качества.

Они познакомились в альплагере «Уллу-тау», который располагался в ущелье Адыр-су. На следующий год приехали в эти места снова: Володя в тот же «Уллу-тау», Лариса — в «Шхельду» в соседнем ущелье. Он еще не знал, что любимая так близко, зато она знала. В каждой смене бывает один выходной день, когда нет ни тренировок, ни учебных занятий, ни восхождений. Именно в такой день Леонидовна решила навестить будущего мужа.

— Расстояние — 30 километров. Сначала я спустилась на оживленную трассу. А я была 22-летней девушкой. Блондинкой. В Кабардино-Балкарии. Проезжающие мимо водители беспрестанно сигналили, притормаживали, предлагали подвезти — кабардинцы, балкарцы, ингуши. Но не более того. Я шла и даже не боялась. Вы себе можете представить такое сегодня? Едва ли.

Затем еще один взлет по ущелью Адыр-су — и я в «Уллу-тау». Нашей радости не было предела. К сожалению, встреча была недолгой: объявили несчастный случай в горах, и все мужское население лагеря отправили на спасательные работы.

В 1975 году у Леонидовны родился сын, потом — дочь, ее альпинистская карьера закончилась. Муж умер три года назад, а сыну недавно стукнуло 33. Этим летом они решили предпринять еще одно восхождение — к истокам.

— О наших предках по моей линии нам было известно лишь то, что они были крепостными Строгановых и жили в селе Ильинское Пермского края, — Лариса Соколова достает еще один альбом, на этот раз с копиями старинных документов. — Мы решили сгонять в это Ильинское — и что вы думаете? Вот глядите: это упоминание о нашем первом предке. 1655 год. Его звали Дмитрий, как и моего сына. Тут написано, что в Ильинское этот Дмитрий приперся из «Соливычегодского уезда, села Волдокурского, деревни Козьминской». Это Вологодчина. Хорошее место для следующего отпуска.

1990-е: «В процессе перехода к рыночной экономике в 90-е годы изменялась не только вся экономическая система, но и мышление людей, их привычный уклад жизни».

Михаил Сафонов, крупный предприниматель, Москва:

«Архианнелиды отряда Nerillida». Выговорили? Это что-то про кольчатых червей. Что именно, не важно. Важно, что с ними имел дело Михаил Сафонов. С червями вообще и с архианнелидами в частности. Кандидатскую защитил. Но потом грянули 90-е, и вместо докторской пришлось писать свою собственную историю успеха.

Похоже, это человек, про которого его внуки будут рассказывать своим внукам: мол, если бы не ваш «прапрапра…», жизнь была бы совсем не так прекрасна и удивительна. Если бы вообще была. И будет Михаил в их глазах тем самым «ресурсным предком», о которых так любят говорить психологи.

— Корни у меня по большей части крестьянские, — рассказывает интеллектуал Сафонов. — Деда со стороны матери дважды зачисляли в институт, но информаторы доносили, что он кулацкий сын, и его выгоняли. В третий раз закрепился. Он очень хотел стать авиационным инженером и стал им. Говорят, я похож на него: и характером, и внешностью.

Первый дед из раскулаченных, второй — из раскулачивавших. В Москву приехал из Калужской губернии перед революцией. Их потомок Михаил совсем не похож на совладельца крупнейшей в мире компании, специализирующейся на дайвинге и всем, что с ним связано. Галстук слегка набок. Ботиночки далеко не крокодиловой кожи. Костюм немного мешковат. И чуть что начинает рисовать на бумаге синусоиды. Младший научный сотрудник, да и только. Есть подозрение, что гидрокостюм Михаилу идет куда больше. По крайней мере, об этом говорят фотографии, развешанные по стенам офиса.

— Папа физик-энергетик, мама программист, — продолжает он свою родословную. — Примерно с четырех лет я был прикован к лужам: мог часами наблюдать за тем, как там проистекает жизнь. Летом из головастиков выращивал лягушек в стеклянных банках. А в семь лет на вопрос: «Кем хочешь стать, Мишенька?» — отвечал: «Ихтиологом».

Книги Брема, биологический кружок во Дворце пионеров — к 8-му классу пионер Сафонов докатился до того, что стал работать лаборантом в МГУ на кафедре зоологии беспозвоночных. А потом туда же поступил.

— На кафедре мы учились вместе с моим будущим другом и партнером Дмитрием Орловым. Что бы ни гласили самоучители по достижению успеха, я считаю, что бизнес с друзьями и даже родственниками — выгодный путь. У меня и жена в нашей компании работает на руководящей должности. Просто нужно разделять личные вопросы и производственные. Не стоит ожидать, что твой партнер будет поставлять тебе что-то дешевле, чем другим, или простит какой-то долг, только потому, что он твой друг. Знаете, как мы с Дмитрием начали бизнес? Просто взяли чистый лист бумаги и составили договор друг с другом. Без всяких нотариусов и печатей. И до сих пор его неукоснительно выполняем.

Сегодня эта история похожа на начало голливудской истории успеха. Но тогда, в 1996-м, двое молодых кандидатов наук были озабочены только одним — как прокормить себя и семью. Кольчатые черви — это, конечно, круто, но питаться ими человечество еще не научилось.

— Ситуация с деньгами была аховая. Мы работали грузчиками, чернорабочими, давали частные уроки по биологии, точили на дому какие-то брошки из перламутровых ракушек. Это вечерами и ночами. А днем мы успевали работать на кафедре беспозвоночных. Я тогда был немного снобом и считал, что только наука может быть достойным делом для мужчины. Вообразите себе, я занимался электронной микроскопией, резал червяка на кольца толщиной 40 нанометров. Бизнес — это для меня было что-то из той же оперы, что работа на заводе.

Однако в середине 90-х стало приходить понимание, что так жить больше нельзя. Кто те люди, кто подрабатывает? Полупрофессионалы. Профессионалы начинали вытеснять их из всех сфер деятельности.

— В чем мы еще разбирались, кроме науки? Мы умели нырять. Чтобы изучать беспозвоночных, нужно время от времени доставать их со дна морского. Нашу кафедру на биофаке всегда называли самой ныряющей. Сейчас я уже и не вспомню, кому первому пришла эта идея: мне или Диме Орлову, но думаю, это был вопрос времени. Слово «дайвинг» тогда еще только появилось, но уже входило в моду.

Сафонов и Орлов арендовали воду в университетском бассейне, маленькую комнату под офис, собрали по знакомым и коллегам гидрокостюмы, жилеты-компенса­торы, ласты, маски, добавили свое личное снаряжение — так родилась частная структура «Подводный клуб МГУ», которая затем стала компанией RuDIVE.

— В учебниках истории уже пишут о том, что 90-е — это разгул криминала. А к вам бандиты приходили?

— Приходили, но вяло. Мы решали эту проблему через клиентов — руководителей компаний с уже отлаженной системой безопасности. Они не хотели, чтобы нас не стало, поэтому охотно брали на себя эти проблемы.

— А вы помните их рожи? В смысле — бандитские. Люди вообще похожи на кольчатых червей?

— Если говорить об эволюции, то ее базовые законы — общие для всего мироздания. У меня нет ни малейших сомнений в том, что человек является одним из видов отряда приматов. Но разнообразия внутри вида Homo sapiens несравнимо больше, чем внутри любого вида обезьян. Короче, люди — они разные, а черви — одинаковые.

— Есть ощущение, что жизнь удалась?

— Я доволен своей биографией. Китайцы не правы: во время перемен жить очень интересно. РР

Цитаты из учебника для 11-го класса общеобразовательных учреждений «История России ХХ — начала ХХI века». Под редакцией А. О. Чубарьяна. Москва, «Просвещение», 2007 год

Фото: ORLOVA для «РР»; РИА НОВОСТИ; из личного архива Ларисы Соколовой; Юрий Чичков для «РР» ; Михаил Безносов для «РР»; Кирилл Лагутко для «РР»

1910-е

Что носили. У женщин были в моде платья-блузы. Отказ от корсетов привел к тому, что грудь уже не выделялась так явно, как в начале века. Мужчины носили широкие галстуки с большим, старательно вывязанным узлом. Для парадных выходов существовала бабочка.

Что смотрели. «Пьянство и его последствия» (1913), студия Ханжонкова. Один из самых оригинальных дореволюционных российских фильмов, соединивший кукольную мультипликацию с игрой актера — звезды отечественного немого кино Ивана Мозжухина.

Что танцевали. Россия, как и вся Европа, сходила с ума по танго. Но официально танец считался непристойным. Министр народного просвещения Л. А. Кассо даже издал специальный циркуляр, запрещающий обучать ему в учебных заведениях империи. Приличными считались вальс, полька, мазурка.

1930-е

Что носили. Шляпки. Они были у женщин всех возрастов, включая школьниц. Мужские и женские пальто и пиджаки украшали широкие выразительные лацканы, на которые так удобно было прикреплять ленточки, брошки и маленькие букетики цветов.

Что смотрели. Трилогия о Максиме — «Юность Максима» (1934),«Возвращение Максима» (1937), «Выборгская сторона» (1938) — Григория Козинцева и Леонида Трауберга. Романтическая сага о том, как рабочий парень становится большевиком и под руководством старших товарищей делает революцию. 

Что танцевали. Танго и фокстрот. Хотя у идейных коммунистов-пуритан любые парные танцы, в которых партнер обнимает партнершу, считались буржуазным пережитком.

1940-е

Что носили. Что придется. И во время войны, и в голодные послевоенные годы большинство мужчин ходили в военной форме, а женщины перешивали и перелицовывали случайно оставшиеся непроданными довоенные вещи.

Что смотрели. «Два бойца» Леонида Лукова (1943). Легендарный фильм о двух закадычных друзьях-фронтовиках, подаривший народу два суперхита: «Шаланды, полные кефали» и «Темную ночь» в исполнении Марка Бернеса.  

Что танцевали. Вокруг было так много разлук и смертей, что людям просто хотелось прижаться друг к другу и под музыку вспомнить мирные времена, когда платья и туфли были еще новыми, а близкие — живыми.

1970-е

Что носили. Все из кримплена, плотной и душной синтетической ткани с объемным орнаментом: платья, костюмы и брюки клеш. Сапоги-чулки, подчеркивающие крутые икры. И конечно, джинсы — любого производства, лишь бы протирались до белизны.

Что смотрели. «Есения» (1974) Альфредо Б. Кревенны. Душераздирающая мексиканская мелодрама, повествующая о том, как в любви к бравому офицеру соревнуются две девушки — одна очень богатая, но смертельно больная, а другая очень бедная, но пышущая здоровьем.

Что танцевали. Короткие юбки провоцировали в танцах все более раскованные движения. Копировать было особо не с чего, поэтому все «тряслись» как могли, черпая вдохновение в музыке.

1990-е

Что носили. Спортивная одежда превратилась в праздничную. В сочетании с массивными золотыми украшениями она представляла основной народный тренд. Золотые пуговицы на желтых, красных, невыносимо синих деловых костюмах выделяли на общем фоне сотрудниц первых офисов.

Что смотрели. «Сибирский цирюльник» (1998) Никиты Михалкова. Незатейливая история любви юнкера императорского военного училища и американской авантюристки в обрамлении гламурных масленичных балаганов, по-голливудски красивой сибирской тайги и с самим Никитой Михалковым в роли Александра III на закуску.

Что танцевали. Входили в моду то одни, то другие танцевальные движения, но партнеры, как и в предыдущие 20 лет, продолжали танцевать каждый сам по себе. Их движения не были синхронизированы.

Новости партнеров

«Русский репортер»
№42 (72) 6 ноября 2008
Идеология
Содержание:
Частная правда

От редакции

Фотография
От редактора
Вехи
Актуально
Путешествие
Фотополигон
Реклама