Уровень опасности: оранжевый

Виталий Лейбин
редактор отдела науки и технологии журнала «Эксперт»
11 декабря 2008, 00:00

«А ты понимаешь, что в стране идет настоящая гражданская война?» — говорит герой книги Игоря Симонова «Уровень опасности» (Москва, «Олма медиа групп», 2008). Литература массовых жанров интересна не только художественными достоинствами или недостатками, но и поиском «сюжетов нашего времени» — как социальная интуиция. Роман Игоря Симонова удивляет не только радикальностью завязки (покушение на президента России), но и специфическим реализмом ситуаций. Автор — известный человек в мире бизнеса (в недавнем прошлом гендиректор компании Xerox Eurasia, с января 2008 года возглавил холдинг «Медиа Партнер») — зафиксировал «оранжевый» уровень опасности на пике стабильности, до всякого кризиса

А какой сейчас уровень опасности в нашей стране?

Очень высокий. Я думаю, надо говорить об этих вещах. Опасно уже не говорить.

При таком запредельном уровне опасности…

Я не говорил, что он запредельный. Он, если пользоваться американскими обозначениями, «оранжевый», не «красный»…

Об одном из героев «Уровня опасности» Игорь Симонов пишет: «У некоторых место совести на вполне законных основаниях занимает интуиция, которую иногда упрощенно называют жопой…» Ключевая для сюжета социологическая интуиция романа вложена в уста вымышленного американского ученого Родни Нуну. Он утверждает, что современный террорист совсем не обязательно фанатик-исламист, скорее всего он — обычный американский парень, мир которого рухнул в результате рутинного государственного насилия, и в этот момент с ним поговорили люди, которые оказались способны предложить выход его гневу и отчаянию. Например, когда отец будущего террориста лишился всего и погиб в результате конфликта с налоговыми органами.

Главный герой книги, Алексей, именно такой — только русский — парень. Его отец, довольно успешный по региональным меркам бизнесмен, вдруг попадает под раздачу, потому что имел не ту «крышу», не встроенную в новую систему губернатора. Незадолго до смерти (сердечный приступ во время допроса) он говорит сыну: «А ты понимаешь, что в стране идет настоящая гражданская война?»

Ваша книжка выглядит как прямое и однозначное пред­упреждение. А когда мир стал таким?

Я думаю, что она в большей мере про наше время. То есть многое в жизни не меняется — вот и у Салтыкова-Щедрина можно найти множество, казалось бы, современных сюжетов. Но все-таки есть вещи, которые присущи именно нашему времени. И даже кое-что уже поменялось: нефтяной дождь ослаб, и капли собирать все тяжелее и тяжелее. Но мы живем, в общем-то, в мирное время, без глобальных войн. И это продолжается уже несколько десятилетий. Но и в это «мирное время» гибнет много людей. И число погибших не сокращается в результате антитеррористических операций, которые государство проводит, борясь с вымышленным или реальным злом.

 pic_text1

Отец вашего главного героя говорит об экономической гражданской войне...

Во-первых, это говорит персонаж, а не я. И говорит он это в тот самый момент, когда ему самому стало плохо. Но я не могу мыслить так же, как все мои герои сразу, иначе это будет множественность личности, от этого надо будет долго лечиться. Заметьте, этот персонаж, пока было все хорошо, ни про какую войну и не думал. Но когда человека берут за жопу, наступает прочищение мозгов. И он говорит, что у нас переход собственности из рук в руки не закончен, а значит, гражданская война продолжается.

Насколько сейчас высок уровень уязвимости бизнесов?

Герой моей книги делал неправильные вещи. Но в реальной жизни нет людей и нет компаний, которым нельзя было бы ничего предъявить. По закону. Начиная с нелицензионного программного обеспечения, заканчивая налогами. Прийти можно к любому. Я вас уверяю, был бы у него на 100% чистый бизнес — все сложилось бы по-другому. Проблема в том, что полностью чистых нет. Это замкнутый круг. Если работать строго по закону, то ты будешь неконкурентоспособным, тебя сметут. Мой герой удивляется: «Почему именно меня?» Вроде бы у него не самый большой и не самый грязный бизнес в стране. Но это происходит не по порядку и не по плану, а просто потому, что так сложилось.

Не кажется ли вам, что ситуация, при которой можно всех «взять за жопу», — это такая специальная конструкция, которая позволяет контролировать страну путем угрозы применения насилия к любому?

Не кажется. Я думаю, что она все-таки стихийно сложилась. Но я могу и ошибаться.

Каково мировоззрение следователей, которые ведут дела против бизнесменов по заказу и вымогая взятки, какая у них внутренняя правда?

Вы рассуждаете плоско, как будто мир делится на плохих и хороших. Между черным и белым, как известно, есть 256 оттенков серого. Эти следователи занимаются очень важным для страны делом — они борются с экономической преступностью. И находятся где-то в этой серой зоне. Так же как и все остальные участники процесса.

Да я понимаю, у всех сторон на поле боя есть своя правда. Но интересно, есть ли у этих правд точки пересечения и возможно ли уменьшить уровень агрессии за счет обретения общей правды? Вот представьте, сели бизнесмен и следователь, поговорили по пьянке по душам, и бизнесмен честно объяснил: ну да, здесь сэкономил на таможне, здесь взятку дал, но если я сейчас не буду развиваться, меня сметут конкуренты, в том числе и иностранные, тогда не будет рабочих мест и вообще экономики в стране не будет.

Нет, это-то следователь понять может. Отлично, скажет, экономика страны — это я понимаю, но ты согласен, что есть нарушения по статьям таким-то? А тогда, раз ты такой хороший, экономику России развиваешь, давай столько-то денег за эту статью, столько-то за эту — и считай, что я тебе сделал одолжение. Но это большая удача для бизнесмена, конечно, выйти на такой разговор.

А если представить себе не частный, а общественный договор?

Думаю, на этой стадии развития болезни занятия йогой противопоказаны. То есть вообще-то оздоровительные практики хороши и полезны. Но на этом уровне болезни не стоит заниматься сложными упражнениями.

Приходилось ли вам встречаться с людьми из следственных органов и спецслужб на предмет проверки реалистичности вашего изображения ситуации?

Я спрашивал разных людей, насколько правдоподобна сцена допроса. Они говорят, что очень.

Я уже лет десять слышу предсказания, что настоящий политический террор у нас еще не начался…

Когда я принес в театр пьесу «Небожители» — это было лето 2006 года, а написал я ее в 2004 году, — мне сказали: надо бы конец изменить, сейчас, вроде, с убийствами все закончилось. Хорошо, если так, говорю, но давайте ничего менять не будем. А через два месяца — убийство Козлова. А потом убили Политковскую.

Связана ли высокая оценка уровня опасности с тем фактом, что до сих пор нет ответа на простые вопросы: кому принадлежит страна, по какому праву одна социальная группа отправляет людей на войну, а другая — только в дорогие кабаки?

Нет даже ответа на вопрос, кто с точки зрения нынешнего государства был прав в той, исторической, Гражданской войне. Надо все-таки решить: скажем, Колчак — вешатель он или святой? Да, я с вами согласен, нет ответов на эти вопросы.

 pic_text2

Выходит, если не получается выяснить ответы на них легальным путем, эти вопросы будут поставлены с помощью террора?

Да, из-за отсутствия ответов и повышается уровень опасности. А вопросы-то эти сами по себе логичны и справедливы, и их несметное количество.

А как мы поймем, что уровень опасности зашкаливает в «красную зону»?

Думаю, если еще пару лет загонять проблемы внутрь, то и будет «красный».

По каким признакам можно понять, что уровень опасности снижается?

Первое — это ситуация на Кавказе. Это источник сумасшедшей опасности. Там все можно понять просто по количест­венным параметрам — убийства, теракты. Второй момент — гарантии собственности. Можно просто смотреть на динамику ее отъема. Если количество отнятой собственности и людей, арестованных по экономическим делам, уменьшается, можно надеяться, что уровень опасности снижается.

Как можно было бы устроить содержательное общественное обсуждение в нашей стране?

Я не знаю, я об этом не думал. Я совсем не являюсь сторонником того, что было в 90-е, когда по всем каналам в прайм-тайм «мочили» то одних, то других. Это, кроме возбуждения народа, никакого эффекта не дает. Не все, наверное, хотят и могут обсуждать реальность. Но ведь есть же на наших телеканалах время, когда нельзя показывать эротические передачи, а есть — когда можно. Ну так давайте выберем время, когда можно будет обсуждать реальные проблемы нашей жизни.

А как с точки зрения содержательного обсуждения проблем, скажем, Маккейн и Обама, их дебаты?

Я не могу об этом всерьез говорить. Это как в голливудских фильмах про адвокатов — жестикуляция, риторика, позы. Маккейн выходит и говорит: «Когда я стану президентом, я прикажу министру финансов выкупить все ипотечные долги!» Ну это же смешно! Это за гранью добра и зла. Это шоу-бизнес в чистом виде, то, что нужно показывать в семь часов вечера для всех. А вот, например, в двенадцать давайте говорить всерьез.

Вы много лет работали топ-менеджером глобальной компании. Как менялось ваше представление о бизнесе?

Мое отношение к западному бизнесу изменилось за десять лет радикально. Первое впечатление: «Боже мой! Сколько надо узнать и понять, какая колоссальная пропасть между тем, что там, и тем, что здесь!» — и практически нет людей, которые могли бы над этой пропастью приподняться, людей, которые хорошо понимают, что там, и хорошо знают, что здесь. Их практически нет и сейчас. Это было первое ощущение, и с ним я прожил года до 99-го. Работников посольств или Службы внешней разведки я не считаю — они имеют дело со слишком специфическим контингентом. Но после 99-го года это ощущение изменилось. Это пришло с пониманием, как именно устроен западный бизнес, особенно корпоративный. Я понял, что западных менеджеров, если возможно, лучше держать подальше — чтоб они в наши дела не вмешивались.

Почему?

В систему американского бизнеса зашит постоянный скрытый обман акционеров и общества. Как только в компании — любой, самой успешной и самой глобальной — менеджеры начинают понимать, что квартальные отчеты будут неприятными, они немедленно находят способы это скрыть. При этом считается, что контроль и отчетность вроде бы работают, и очень жестко работают, но когда надо скрыть — все успешно скрывается. Это еще очень сильно завязано на мотивацию топ-менеджеров — их бонусы и опционы зависят от результатов, показателей работы, что в принципе правильно. Но цифры, несмотря на весь контроль, изменить легче, чем саму систему, потому что систему менять долго, а отчитываться нужно каждый квартал.

Это отдельные казусы или системный эффект?

Это системный эффект. В какой-то момент, когда реальные результаты не складываются, люди начинают «работать» с отчетностью. Время от времени возникают громкие скандалы, как с Enron и Worldcom, когда часть менеджмента оказалась под судом, а старший партнер компании Arthur Andersen, помогавший подделывать отчетность, покончил жизнь самоубийством. Но для меня задолго до этого кризиса стало очевидным, что речь идет не об отдельных нарушениях, а о системе, производящей фиктивные результаты. Кроме того, кругозор американских топ-менеджеров, для которых Европа заканчивается Лондоном, конечно, невероятно узок. Я начинал свои презентации со слов «Россия — это огромная территория, находящаяся севернее Китая». Многие конспектировали. А презентации-то были для топ-менеджмента глобальной компании!

Ваша пьеса «Небожители», которая идет в театре «Практика», вроде как из жизни медиа-персон: главный герой — олигарх. Кому это сейчас интересно?

«Мой герой удивляется: “Почему именно меня?” Вроде бы у него не самый большой и не самый грязный бизнес в стране. Но это происходит не по порядку и не по плану, а просто потому, что так сложилось»

Этой весной я был в Тольятти на фестивале новой драмы, потому что мне казалось, что этот спектакль — для Садового кольца, и было интересно, зацепит ли он нормальных людей за пределами Москвы. Большой зал, очень теплый прием, было еще и обсуждение, многие остались, задавали вопросы по делу — в общем, произвело большое впечатление. Зрители поняли пьесу как историю страны, а значит, и как свою. А вот один из тех, кого принято называть олигархами, после премьеры сказал, что ему было не очень интересно: мол, какой смысл подводнику слушать рассказы о подводной лодке. Для меня это тоже комплимент — значит, все точно написано.

«Нет даже ответа на вопрос, кто с точки зрения нынешнего государства был прав в той, исторической, Гражданской войне. Надо все-таки решить: скажем, Колчак — вешатель он или святой? Из-за отсутствия ответов и повышается уровень опасности. А вопросы-то эти сами по себе логичны и справедливы»

В классической пьесе «про власть» — «Мой друг Гитлер» Юкио Мисимы — меня всегда поражало, что властители мира, «небожители» сами ужасно несвободны. Там Рэмом манипулирует Гитлер, Гитлером — Крупп, а сам Крупп признается, что он во власти железа, которое стремится воплотиться в танки. А как устроен мир наших «небожителей»? Есть ли там свобода маневра, возможность самим делать свою судьбу?

На такой высоте, где от разреженного воздуха тяжело дышать, но откуда только и можно разглядеть все вокруг, оказывается, не с кем поделиться увиденным. Это и есть одиночество. Это цитата из книги. Поэтому вы правы: там нет возможности быть свободным от диктата необ­ходимости.

На что вы сами претендуете? Думаете ли вы, что спо­собны яснее других видеть нынешнюю социальную реальность?

Ни на что такое я, конечно, не претендую. Ни на какое специальное социологическое знание. Если оставить в стороне личную жизнь, я умею в жизни делать только две вещи: я — хороший управленец, и я пишу. Насколько хорошо — не мне судить. Пишу-то я для себя. Потому что не могу этого не делать. Пишу много лет и долго даже не пытался издаваться. Но однажды я написал пьесу. А пьеса в отличие от романа — вещь, которая еще не закончена, когда ты ее написал. Ее нужно еще и сыграть. И я просто пошел в театр, который находится недалеко от моего дома, и предложил пьесу «Небожители». На удивление ее взяли к постановке. После этого захотелось и роман напечатать. Так и пошло. А сейчас я на самом деле очень хочу, чтобы «Уровень опасности» прочли. Потому что многие знакомые — и близкие, и далекие — говорят, что там есть, о чем подумать, что есть, что обсуждать. Я, наверное, и сам в это поверил. Но мне хочется, чтобы мы начали обсуждать не столько даже книгу, а нашу жизнь.

Кризис обострит террористическую угрозу?

Наоборот, финансовый кризис, как ни странно, несколько снижает уровень опасности. Во время кризиса обычно у людей мозги прочищаются.

Фотографии: Алексей Майшев для «РР»