Энтони Сво

19 ноября 2009, 00:00

Американский фотограф Энтони Сво впервые попал в Москву во время путча 1991 года, провел здесь почти все девяностые, а после дефолта 1998-го уехал с ощущением, что покидает город навсегда. Так и получилось: в 2009-м Сво вернулся совсем не в ту Москву, из которой уезжал

Москву в августе 1991-го я помню так четко, как будто это было вчера. Поздно ночью я впервые в жизни приземлился в аэропорту Шереметьево, прилетев из Парижа. Мне было 34, я был американцем, попавшим в страну, которую Рональд Рейган заклеймил как «империю зла». И город, и страна были охвачены путчем: Михаила Горбачева силой удерживали в Крыму. Советский Союз еще жил, но жить ему оставалось недолго. Проехав по темным безжизненным улицам, мы с таксистом попали в колонну танков, направлявшихся к центру; водитель крутил руль, маневрируя между ними. И в этот момент я понял, что Москва захватила и меня.

В то время город был застроен зловещими темными домами, а на улицах не было жизни, ярких красок и почти не было машин. Мне попадались только колымаги вроде американских «Шевроле» 50-х годов, очень похожие на гэдээровские «консервные банки», на которых я ездил вскоре после падения Берлинской стены. На одежде тех немногих людей, которые мне встречались, не было ни одного логотипа — ни на рубашках, ни на ботинках, ни на брюках. Вся их одежда была буро-коричневого цвета.

Через несколько дней я уже фотографировал переворот на ступенях Белого дома. Но до этого мне удалось увидеть, как город вдыхает последние глотки перестройки. Уже  открылась пара «Макдоналдсов», и, кажется, на Кутузовском проспекте, рядом с бюро журнала Time, где я работал и откуда пересылал фотографии, уже был открыт Pizza Hut.

Это были забегаловки, в которые на Западе я бы никогда в жизни не зашел, но в Москве того времени было не так-то просто найти еду. Поэтому я выстаивал длинные очереди, чтобы съесть то, что продавалось в качестве «западной еды». Лишь много позже мне удалось попробовать гораздо более вкусные русские блюда: пельмени, борщ, блины.

Когда путч закончился и Россия вместе с Москвой вернулась к повседневной жизни, я отправился смотреть, что стало с городом после десятилетий советской власти. Каждый день я сталкивался с новой реальностью. Многое было для меня абсолютно внове. На Лубянской площади демонтировали статую Дзержинского, и толпы пожилых москвичей стояли неподалеку, со страхом глядя на огромное желтое здание, как бы ожидая и страшась расплаты.

Как-то пасмурным днем я зашел в парк Горького. Когда стемнело, на открытую площадку вдруг вы­шли какие-то девушки и молодые люди, стали танцевать и общаться под русскую и западную музыку.

Кажется, я слышал Элвиса Пресли. Одежда висела на них какими-то бесцветными мешками, но они так легко двигались и им было так хорошо, что они напоминали западную молодежь. Все были очень дружелюбны. Уже само появление чего-то американского и возможность говорить по-английски вызывала в людях любопытство. Я совсем не говорил по-русски, но мне удавалось как-то общаться с ними, потому что я испытывал точно такое же любопытство.

В следующие десять лет я путешествовал по России. В Москве я снимал квартиру и довольно долго прожил на Кутузовском проспекте. Я видел руины, в которых оставило страну советское правительство, и наблюдал, как коррупция и жадность формировали в городе тяжелую атмосферу, в которой убийства и «разборки» стали повседневным делом — их каждый день показывали по телевизору.

Советские здания были сконструированы из рук вон плохо и буквально разваливались на глазах, так что изменить жизнь в городе к лучшему казалось невероятной, грандиозной задачей. Порой я в изумлении наблюдал за тем, в каких условиях приходилось жить людям. Я все время слышал слова «потенциал», «большой потенциал» — да, но когда он про­явится?!

В 1998 году русский рубль обвалился. В каком-то оцепенении я наблюдал, как страна лишилась всякого экономического основания и зашаталась. Это был сюрреалистический этап, и я чувствовал, что из него страна выйдет покалеченной, а между Востоком и Западом снова на десятилетия установится ненависть.

В этот момент я разочаровался в России: мне показалось, что она зашла слишком далеко и уже никогда не станет цивилизованной страной.

В июле 2009-го я приехал сюда снова — и буквально лишился дара речи. Что случилось за десять лет моего отсутствия? Это был совершенно не тот город, из которого я уехал. Немногочисленные олигархи конца 90-х превратились в целый социальный слой богатых людей. Прохожие на улицах одеты не менее стильно, чем в Париже, и гораздо лучше, чем одеваются в Нью-Йорке. Везде чисто, повсюду встречаются красивые здания с современным дизайном. Торговые центры, рестораны, отели, офисы, дома, парки, музеи — все новенькое и свежее, как в Париже или Берлине. Улицы увешаны яркими рекламными плакатами.

Люди тоже изменились. Многие, если не все, говорят на иностранных языках, в основном на анг­лийском, причем очень хорошо. Молодежь жаждет знаний и хочет учиться всему.

В районе «Кропоткинской», глядя на новые и очень дорогие жилые дома, я вдруг понял, что нахожусь уже не в той Москве, которую знал. Кругом стояли причудливые здания из стекла и стали разных стилей и форм. И хотя уличная архитектура не была гармоничной, но отдельные объекты поражали воображение. Насколько эти дома прочные и удобные, я не знаю. Знакомая пожилая пара, жившая в старом доме на Кропоткинской, недавно продала свою квартиру за полтора миллиона долларов и переехала в новый дом. Так они в одночасье стали миллионерами, пусть и не очень этого хотели.

Вместе с тем Москва страдает всеми недугами современного мегаполиса: тут такие же пробки (даже больше, чем в любом другом городе мира), преступность, наркотики, пропасть между богатыми и бедными. Мне говорили, что среднего класса у вас практически не существует, и было очень непросто найти рестораны, одежду или машины, цены которых соответствовали бы моему представлению о среднем классе.

Но в целом Москва шагнула даже не на двадцать лет вперед, а на сто. Я видел так много роскоши, что за ней, за этим шикарным фасадом, трудно было разглядеть бедность.

Еще с первого приезда я взял за правило фотографировать изнанку жизни города на Киевском вокзале. В этот раз, почти двадцать лет спустя, я увидел огромный сверкающий торговый центр на месте уличных торговцев, которые раньше продавали здесь все что угодно, лишь бы заработать немного денег. Все они исчезли.

Вокруг вокзала стояли новые здания из стекла и стали. Люди спешили на работу, как спешили бы где-нибудь в Европе. Это была поразительная перемена. При всех недостатках это был прекрасный новый мир.

Энтони Сво