Ветер в голове

Среда обитания
Москва, 10.12.2009
«Русский репортер» №47 (126)
Студентам скучно в аудиториях. А активистам политических движений не хватает глубины знаний. Они должны были найти друг друга — и нашли. Так появился сначала в Петербурге, а потом и в Москве Уличный университет — место коллективного самообразования, где объединились теоретики и практики левых движений. Учение пополам с развлечением, приправленное протестом

Аудитория филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета на Васильевском острове. Шесть часов вечера. В аудитории пять человек — четыре девушки и парень. Парень сидит за столом преподавателя.

— Ждем еще десять минут, — говорит он.

Через десять минут комната уже почти полная: собралось человек двенадцать, и гендерный состав выровнялся — прибавилось четверо парней.

— Если мы начнем без Паши, это будет коммуникативная неудача, — говорит «преподаватель» Сергей Ермаков, но еще через десять минут все же начинает.

Это так называемый Вечерний университет — «дочернее предприятие» Уличного, посвященное литературоведению. Точнее, марксистскому литературоведению. Пока основного докладчика — Паши — нет, Сережа излагает краткое содержание предыдущих серий, то есть лекций.

— Актуален ли Маркс? — задает он риторический вопрос. — Как говорит Жижек, он и на Уолл-стрит актуален.

Несколько человек в аудитории хихикают громче других. Вероятно, они знают, кто такой Жижек.

С опозданием на 40 минут появляется основной докладчик. Он выглядит так, будто только со съемочной площадки фильма про 1968 год в Париже: у него длинные непослушные кудри, небрежно завязанный на шее шарф, пиджак поверх футболки и лицо Аполлона. Он опоздал потому, что по городу, где два раза в неделю объявляют штормовое предупреждение, передвигается на велосипеде.

— Поднимите руку, кому знакомо имя де Соссюр, — велит Паша сходу. Этим он выгодно отличается от преподавательницы языкознания у меня на инязе, которая свою первую лекцию на первом курсе начала словами «Фердинанд де Соссюр считал, что…». Но остатков институтских знаний мне все равно не хватает: на пятой минуте я теряю мысль докладчика. Выражение вроде «критически субверсивное знание» — самое доступное для понимания, остальное еще хуже. Шесть латинизмов и три грецизма в одном предложении — норма речи. Паша рисует на доске ось координат и постоянно на ней что-то показывает, рассуждая про знак и означающее. Похоже на фильм «Общество мертвых поэтов», где в графиках объясняли гениальность Шекспира.

— Ни единый бунтарь НЕ не рассматривает возможность вхождения во власть, — говорит вдруг Паша («Конструкция с тремя отрицаниями, имеющая положительный смысл», — машинально анализирую я). — Чтобы захватить самолет, надо сначала в него войти.

Как именно он перешел от де Соссюра к тактике политической борьбы, осталось для меня загадкой. Пока я пытаюсь восстановить ход событий, он уже снова рисует что-то на своих графиках и сыплет латинизмами.

— Есть вопросы? — спрашивает он через час.

Вопросов много, причем спрашивающие разговаривают с Пашей на одном языке. У меня тоже есть вопрос, но задать его здесь я не ре­шаюсь. Придется встретиться с Пашей отдельно. Мне очень хочется узнать, при чем тут Маркс.

Однако встретиться с Пашей — целая история: у него есть велосипед, но нет мобильного телефона. Проще всего прийти в два часа дня в воскресенье в Соляной переулок. Там проходят занятия Уличного университета.

Уличный возник полтора года назад как ответ на закрытие по предписанию пожарных Европейского университета в Санкт-Петер­бурге. Пока ученые со всего мира собирали подписи в его поддержку, а университетское руководство вело переговоры на высшем уровне, студенты этого и других дружественных вузов планировали уличные акции.

Самым естественным решением оказалось провести занятия прямо на улице: мол, если нас выгнали из аудиторий, будем учиться на свежем воздухе. На первое занятие Уличного университета пришли около 70 человек — студентов и преподавателей, через неделю — около ста. А еще через несколько дней Европейский университет возобновил свою работу — почти так же неожиданно, как был закрыт.

Отвоеванных аудиторий студентам оказалось вполне достаточно, заниматься дальше на улице они не захотели. А Паша Арсеньев и еще несколько человек захотели. «Что бы там ни открывали и ни закрывали широкого диапазона власти, от пожарных до президентов, УУ планирует ежевоскресно заниматься коллективным самообразованием на улице, столь напоминающей бульвар Сен-Мишель» — с этого манифеста начался Уличный университет. За минувшее время здесь обсудили такие темы, как «Экстремизм цензуры», «Психогеография города», «Менты: репрессии и опыт противодействия», «Метафизика градостроительства». Преподаватели и студенты все время меняются местами — тем и другим может стать каждый.

В два часа дня на лавочках напротив Музея обороны Ленинграда в Соляном переулке сидят несколько человек. Лица в основном знакомые друг другу: круг революционеров, как и предупреждал классик, оказывается узок. В новичках — один-единственный молодой человек, который представляется Андреем, студентом Инженерно-экономического университета. Он объясняет, что давно хочет «делать что-ни­будь полезное», прочитал про Уличный где-то в интернете и пришел, чтобы познакомиться с нужными людьми, которые «научат».

На тротуаре — кусок ржавой батареи с прикрепленной к нему доской. «Подарок города Уличному университету», — хитро улыбается Паша. На этот раз на нем поношенный свитер, мятые льняные брюки, кеды и непременный шарф. Тема занятия — «Антикризисная программа ДСПА». ДСПА — это Движение сопротивления им. Петра Алексеева, называющее себя «отрядом международного революционного социалистического движения».

Докладчик Георгий, он же Лось, с помощью схем и графиков, которые рисует тут же на ватмане, объясняет капиталистическую сущность кризиса перепроизводства. Помимо собственно слушателей УУ ему периодически внимают прохожие всех возрастов, замедляющие шаг возле странной компании вокруг ватмана, со стороны которой доносятся совсем не уличные выражения. На бульваре Сен-Мишель я не была, но то, что Соляной переулок Петербурга сейчас выглядит очень по-европейски, — факт.

Примерно через час компания перемещается на другую — солнечную — сторону переулка: климат в этом городе все еще очень российский. Когда вопросы исчерпаны, никто не расходится. Все, кроме новенького Андрея, направляются в ближайшую пивную. Андрей оставляет свой электронный адрес, чтобы его включили в рассылку о событиях УУ.

— Литература — это не сочетание букв и интонаций, а активная инстанция, находящаяся в отношениях гомологии с тем, что происходит вне поля литературы, — это Паша, которого я оторвала от товарищей и пива, на лавочке в ближайшем сквере излагает мне марксистский взгляд на литературу. Я, как ни странно, уже понимаю. Теперь мне интересно, откуда взялся сам Паша — с его кудрями, велоси­педом, марксистским литературоведением и Уличным университетом.

Его мама — учительница истории, папа — инженер, живет в Польше. А сам Паша сейчас живет с бабушкой. Заканчивает магистратуру на филфаке. Еще стихи пишет. Четыре года назад издал книжку «То, что не укладывается в голове». Тоненькая, на коричневой бумаге. «Впервые я не совладал с мыслью о реальности или с самой реальностью, столкнувшись с дробями», — признается на обложке автор.

В 11-м классе друг потащил его на митинг «Яблока» против расизма. Паше понравилось: «Я впервые вкусил это ощущение: ты стоишь с плакатом “Россия без расизма”, и никто тебя не трогает. Я чувствовал, что это — вызов среде, и в этом был драйв». Ни к какой молодежной политике Паша после этого, впрочем, так и не приобщился. Но вопросы к миру, судя по всему, у него остались. Из этих вопросов, вероятно, и выросли и литературоведение, и марксизм.

— У меня был интерес к доктринам, объясняющим искусство. «Чистое искусство» — это неинтересно, мне это сразу было очевидно. Поэтому возникла необходимость искать причины искусства вне его самого. Сначала, разумеется, в самой вульгарной, догматической форме. Потом я стал читать книжки — Бурдье, Делез… Ну как обретается картина мира? Хочется найти какие-то системные связи — между жизнью и искусством, собой и миром… Иногда это называется идеологией.

Паша читал книжки и помимо своего филфака ходил на лекции в Европейский университет и Смольный институт свободных наук и искусств — лучшие гуманитарные вузы Петербурга. Ходил, говорит, не только и даже не столько за лекторами и лекциями, сколько за ощущением студенческой общности: «Мне ее всегда не хватало».

— После постоянного угнетения и в детском саду, и в школе казалось, что вот сейчас, в университете, должна наступить эра солидарности, не ограничивающаяся лишь обменом шпаргалками. Видимо, я впитал советскую мифологию студенчества. Но вся солидарность была вымыта уже в позднесоветское время. Вопрос в том, как реагировать на ее отсутствие. Можно переодеться хоббитом или эльфом. Нас ведь тоже считают такими эскапистами-нехочухами. Можно думать про карьеру. Наступить на горло своим ощущениям, сказать себе: «Ну да, мир таков», — и начать думать, куда пойти работать, в «Евросеть» или в «Связной». Я искал этой общности, нигде не находил, зато уж когда подвернулась эта ситуация с Европейским, я в нее вцепился. Так для меня появился Уличный.

— Получается, это просто тусовка, место общения с себе подобными?

— Пока был дефицит общности, то да, хотелось просто ее. Но когда общность сформирована, начинаешь предъявлять к ней более серьезные требования. Зачем мы тут? Чем мы отличаемся от эльфов? Не менее фантазийная реальность, в сущности…

— Так зачем вы тут?

— У нас была романтическая идея студенческой революции. Для начала мы пытались создать реальные студенческие профсоюзы. К сожалению, идея оказалась совершенно неосуществимой сегодня, потому что большинству студентов это не нужно. Они в основном ходят в университет как на дефиле. В лучшем случае — интеллектуальное.

Конечно, Уличный — это тоже своего рода дефиле. Манифест свободы, непохожести, наличия интереса к общественной жизни и собственной позиции по этому поводу. «Это важный антропологический опыт, опыт совместного действия, нахождения в одном времени и пространстве с себе подобными», — говорит Паша, и если сформулировать это попроще, то получится, что люди, в другой среде обреченные быть маргиналами, нашли друг друга и тусуются вместе, получая кайф. Через несколько лет кто-то станет универ­ситетским профессором, а кто-то окажется в тюрьме по экстремистской статье. Но сейчас они — команда: друзья, собутыльники, соавторы, коллеги по научной деятельности.

— В чем все-таки отличие Уличного от просто кружка по интересам?

— В том, что Уличный политичен. Не потому что в нем выступают активисты левых движений или рассказывают про авангардное искусство. А ввиду самой его формы: уличный, бесплатный, возникший на почве самоорганизации, имеющий целью просвещение.

— Просвещение? Ты правда думаешь, что язык, на котором вы общаетесь, понятен широким массам?

— Ну да, до рабочих мы дойти вряд ли способны. Но все равно в этом есть социальная польза. Мы повышаем градус буйности.

Паша рисует на доске ось координат, рассуждая про знак и означающее. Похоже на фильм «Общество мертвых поэтов», где в графиках объясняли гениальность Шекспира

Фотографии: Татьяна Плотникова для «РР»

Санкт-Петербург — Москва

У партнеров

    «Русский репортер»
    №47 (126) 10 декабря 2009
    Демократия
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Реклама