Русско-хазарский словарь

Культура
Москва, 10.12.2009
«Русский репортер» №47 (126)
«Кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее», — написал Джордж Оруэлл в романе-антиутопии «1984». В реальном 1984 году вышел роман «Хазарский словарь» Милорада Павича. Вооружившись бумажным гипертекстом с миллионом вариантов прочтения, он доказал, что стать свободным можно в любой момент — уйдя в прошлое. В то время как мир двигался в будущее — к интернету, объединенной Европе и геополитическим войнам — Павич шел «против шерсти времени». От гипертекста — к хазарам и альтернативной истории. Туда, где судьбу человека определяют не государственные границы, а свобода, в том числе и выбора собственного прошлого. К мифу о человеке

Астрологии посвящен роман-справочник «Звездная мантия». Пародируя витиеватый язык сонников, Павич толкует сны. Но его сонник не предсказывает будущее. Наоборот, он предсказывает сами сны, а иногда даже советует, что нужно сделать или съесть, чтобы увидеть тот или иной сон. Или объясняет, как мировые события влияют на ночные видения: «Если в вашей жизни случится война, и притом с вечера, после войны во сне у вас будут гости. (Это объясняется тем, что во время войны снов не видят.)» Астрология Павича — альтернатива естественнонаучной системе: с ее помощью он расширяет границы познаваемого и возможного в реальном мире.

Белград,  наряду с Константинополем — центр мироздания, куда стекаются идеи и герои. Это город из выдуманного героического прошлого: по Павичу, центр у мира был и мог быть только в прошлом. Он с удовольствием рассказывает, что вот здесь был дворец средневекового деспота, а здесь — барочная улочка, но первый был уничтожен еще в XVII веке, а вторая — во время атаки натовских бомбардировщиков. Только на памяти самого писателя было три страшные бомбардировки, изменившие лик города: в 1941-м, 1944-м и 1999-м.

Восток собственного изготовления Павичу удалось продать во все страны. Исторически Сербия была местом, где Запад и Восток встречались. Бесконечные споры о выборе стороны света, на которую надо ориентироваться, стали основой «Хазарского словаря». Образ путницы, которая имела два паспорта, западный и восточный, и на которую косо смотрели и там и там, — один из самых сильных у Павича. И подходит к любой стране, оказавшейся на географическом и историческом распутье.

Гипертексты были и до Павича. Но именно он своим «Хазарским словарем», в котором читатель мог передвигаться, как по ссылкам, от статьи к статье, от реальности к реальности, предсказал гипертекстовые возможности языка html, который делает интернет тем, что он есть сейчас. То есть еще в 80-е начал готовить человечество к всеобщей интернетизации. Так что, залезая на свою страничку «В Контакте.ру», каждый из нас должен знать, что этим мы обязаны в каком-то смысле именно Павичу.

Дунай в книгах Павича упоминается в среднем каждые 10 страниц. После войны 1999 года писатель сокрушался, что из-за разбомбленных мостов великая река теперь несудоходна. Для него это была одна из четырех рек, вытекающих из рая. Именно река становится той основой, на которую нанизаны гипертекстовые главки его романов: Дунай плавно перетекает из «Хазарского словаря» в «Пейзаж, нарисованный чаем», а оттуда — в «Последнюю любовь в Константинополе».

Евреи были в жизни Павича с раннего детства: он рос в иудейском квартале. Сербия — редкая в Европе страна, в истории которой нет антисемитизма. Может быть, из-за того, что сербы «живут расселенными, как евреи», о чем говорится в «Пейзаже, нарисованном чаем». В произведениях Павича кого из героев ни возьми, непременно выяснится, что среди его предков были евреи. Так еврейство становится символом древней истории и показателем аутентичности: раз еврей — значит, настоящий. Ибо настоящее только в прошлом.

Женщина есть во всем: в камнях, книгах, оружии, городах и даже в мужчинах. Мир Павича делится на женский и мужской. Женская его часть дополняет мужскую, и наоборот. Иногда женщины и мужчины в книгах меняются ролями и жизнями; отношения между женщиной и мужчиной у Павича напоминают взаимодействие книги с читателем. В «Хазарском словаре» «каждая книга, так же как и каждая девушка, может превратиться в ведьму, и тогда ее дух выходит на свободу и губит и морит всех находящихся рядом».

Запад для Павича всегда был близнецом Востока. В «Хазарском словаре» есть образ реки, вода которой «текла в русле одновременно в двух разных направлениях: с запада на восток и с востока на запад». На протяжении всей своей истории сербы успешно лавировали между Востоком и Западом. Но именно Запад они считали своим союзником. Какой же шок испытали сербы, когда в 1991 году Запад вдруг объявил их военными преступниками и стал поддерживать боснийцев и хорватов!

Интернет не дал Павичу ничего качественно нового — может быть, потому что все «сетевое» и интерактивное в своих текстах он придумал до массового распространения интернета как такового. Уже «Внутренняя сторона ветра» была романом-интранетом, построенным как внутренняя сеть: его можно было читать с начала, с конца или с середины. Когда же к началу нулевых интернет вошел в жизнь людей, Павич, который тогда разменял уже седьмой десяток, стал размещать в Сети альтернативные концовки своих рассказов.

Книга, по Павичу, — государство со своими законами, населением, валютой, экономикой и даже армией. Книги самого Павича объединяются в аналог Европейского союза: они связаны сквозной артерией, Дунаем, и десятками общих персонажей, переходящих из одного произведения в другое. С начала, с конца или с середины можно начинать читать не только отдельные романы, но и все творчество Павича целиком. Ни одному другому писателю ХХ века не удалось увязать свою жизнь и тексты в непротиворечивый сюжет.

Любовь, по собственному признанию, Павич встречал чаще в своей прозе, чем в жизни. В его книгах любовь — основной элемент, скрепляющий разные пласты и пространственно-временные куски сюжета. Именно она делает романы Павича по-настоящему интерактивными, раскручивает маховик интриги и заставляет героев отправляться в путь сквозь страны и времена. Например, в недавно вышедшем на русском романе «Мушка» любовь выступает в роли нити, связывающей три совершенно разные новеллы.

Мир Павича целостен: сербско-хазарская ойкумена простирается от Вены до Каспия, от Волги до Иерусалима. Где-то на периферии находятся Париж и Китай, а в центре лежит Белград и иногда Константинополь. Реальный мир, раздираемый политическими и экономическими склоками, Павич сделал единым с помощью хазарского мифа-мистификации. Через этот единый мир протекает Дунай, и по нему навстречу друг другу движутся мудрецы и влюбленные, чтобы рано или поздно встретиться — или не встретиться.

Настоящее — место, откуда начинается дорога в вымышленное прошлое. Павич создавал для человечества миф, в котором подходящее прошлое можно выбрать из множества вариантов. В «Хазарском словаре» таких вариантов целых шесть, во «Внутренней стороне ветра» — два. Настоящее при этом не меняется, но Павич уводит человека из настоящего и делает его свободным в прошлом.

Одиночество — удел тех, кто читает толстые книги, а также всех героев Павича. Писатель, предсказавший пришествие интернета в массовую культуру, сделал одиночество и способы его преодоления одной из главных тем современной литературы — задолго до того, как виртуальное общение в чатах стало вытеснять реальное. Впрочем, «мужская» и «женская» версии «Хазарского словаря», созданные специально для того, чтобы одинокий читатель одной из них отправился в кафе и встретил там одинокую читательницу другой, — чем не прото-чат или сайт знакомств?

Пушкина Павич понимал. По крайней мере, он утверждал, что, как и Пушкин, чувствует себя опустошенным, закончив крупное произведение. Павич был авторитетным в Югославии пушкинистом и участвовал в переводе собрания сочинений русского поэта на сербскохорватский язык. Пушкин, по словам Павича, многим обязан Сербии: цикл «Песни западных славян» — переложение сербских стихов, а работая над «Историей Петра I», Александр Сергеевич пользовался книгой сербского писателя Захария Орфелина.

Россия была в жизни Павича с самого детства. Межвоенный Белград отстроили русские архитекторы-эмигранты, русскому языку Павича учил белый офицер. Россия — дореволюционная, охваченная Гражданской войной или даже советская — легко встраивается в миф Павича. Здесь, как и в Белграде, время течет в разные стороны: пуля, выпущенная в четверг, убивает кого-то в среду, а Ленин, сообщая о свержении Временного правительства до того, как оно было свергнуто, крадет у истории день, который потом придется вернуть.

Словарь как принцип организации повествования — изобретение Павича. Любой словарь претендует на полноту описания того, что он описывает, и одновременно избавляет от необходимости читать все подряд. «Хазарский словарь» получился энциклопедией хазарского мифа и гипертекстом. Статьи-рассказы, в которых перемешаны факты и вымысел, можно комбинировать как угодно, строить из них самые разные сюжетные линии, следя за судьбами любых персонажей по выбору. Никогда еще у читателя не было такой свободы.

Театр, как и литература, был полем для экспериментов. Павич написал интерактивные пьесы «Кровать для троих» и «Стеклянная улитка», для которых режиссерам нужно было придумывать вертящиеся сцены. Но проза Павича не менее интерактивна. Открывая любую его книгу, читатель по умолчанию соглашается стать актером в пьесе, действуя по указаниям автора, — одним из персонажей романа-спектакля. В «Пейзаже, нарисованном чаем» читатель мог выбрать, становиться ему преступником в финале или нет.

Успех пришел к Павичу после 1984 года, когда «Хазарский словарь» начали переводить на разные языки мира. Всего есть сто версий книги на ста языках. Павич стал самым известным сербским автором, потеснив даже нобелевского лауреата Иво Андрича. Не считая футболистов, именно Павич и Эмир Кустурица были продуктами сербского импорта, которые попадали в Европу даже в 90-е, когда страна была в экономической блокаде. Летом этого года Павич должен был открывать в Москве свой бюст, но так и не смог прилететь.

Физические недостатки у героев Павича часты: неправильное количество пальцев, отрезанные уши, разноцветные глаза. Геро из «Внутренней стороны ветра» имела «пару усатых грудей», а Нежить из «Последней любви в Константинополе» «любил мочиться хвостом». Мир Павича полон героев-уродов, но их уродства — знаки исключительных способностей или судьбы, которыми их наделил бог или автор. В мире, живущем по законам астрологии, чем меньше человек похож на стандартного человека, тем больше он может.

Хазары — народ тюркского происхождения, контролировавший территорию от Днестра до Южного Урала в VII–X веках. Их государство было уничтожено во время походов киевского князя Святослава. Павич устраивает мистификацию: в наше время их потомки ловят сны людей, чтобы собрать из них праотца Адама. Выдуманные хазары Павича затмили исторических хазар: студенты норовят отвечать историю Руси до Рюрика по его роману, а книжные маркетологи упорно ставят «Хазарский словарь» в раздел «Справочники».

Церковь, а вернее Православная церковь, многим обязана Милораду Павичу. Он оказался единственным писателем, который попытался сделать православную мифологию частью мировой поп-культуры. В отличие от западной ветви христианской религии, святые которой давно стали частью мейнстрима, православная традиция остается для большинства европейцев неизвестной. Павич приоткрыл окно в причудливый восточный мир, и вслед за этим оттуда на Запад выпрыгнули Кустурица и Брегович.

Человек № 1 — Адам, и он до сих пор живет в человеческих снах, утверждает Павич в «Хазарском словаре». Судьба мира зависит от противостояния духов: одни ловят сны и собирают Адама, другие же вечно пытаются им помешать. В каком-то смысле Адам — это сам Павич, который разбросал разные черты и знаки самого себя (своих предков, свой район, свою жену, свою собаку) по десяткам произведений. Собрать его предстоит читателю: именно от читателя зависит в конечном счете судьба мира, оставленного Павичем.

Шахматам как части реального мира у Павича посвящен рассказ «Шахматная партия с живыми фигурами». Там события из шахматной партии плавно переносятся на жизнь игроков. Так же математически просчитан роман «Внутренняя сторона ветра», в котором герои, подобно фигурам, движутся навстречу друг другу. Принцип шахмат служит для упорядочивания реальности. Книги-партии, которые Павичу удалось создать впервые после Льюиса Кэрролла, — самый настоящий пример интерактивного чтения.

Щецин — город в Польше, упомянутый Черчиллем в Фултонской речи как пункт, откуда на Европу начинает опускаться «железный занавес». Разделение Европы на два враждующих лагеря сыграло на руку Павичу. Югославия ухитрялась поддерживать нормальные отношения и с капиталистической Западной Европой, и с социалистической Восточной. В итоге югослав Павич научился хорошо разбираться в обоих мирах, а заодно написал сборник рассказов «Железный занавес».

Этимология слова «хазары», по Павичу, сложна. Оно может происходить от греческого cazaroi, от еврейского «кузарим», от турецкого qazmak (скитаться, переселяться) или от корня qu-, что значит «страна горы, повернутая к северу, теневая сторона». Этимология — часть игры в конструирование достоверного и всеобъемлющего прошлого; такой же частью этой игры являются генеалогия (почти каждый герой Павича корнями уходит в глубокую древность) и археология — изучение наполовину вымышленной истории Белграда.

Югославия после 1945 года, а вовсе не древний каганат, оказывается в центре сюжета «Хазарского словаря». Ее центр был в Белграде, сербы составляли основу армии и полиции, но во главе страны стоял хорват Иосип Броз Тито. По населению Сербия была самой крупной из респуб­лик федерации, но от общего населения Югославии сербы составляли лишь 36%. Роль сербов в СФРЮ была в пародийном виде спроецирована Павичем на роль хазар в Хазарском каганате: они тоже вроде бы везде и нигде, одновременно и есть, и нет.

Язык — символ единения нации и вместе с тем раздора. Противостояние арабского, греческого и иврита разорвет на части Хазарский каганат, как война между южнославянскими языками. При этом именно тонкие языковые игры принесли Павичу массовую аудиторию: написав роман о не самых распространенных на Западе языках, Павич стал одним из наиболее переводимых писателей Европы. То есть продал всему миру саму идею национальной самобытности, зашифрованной в каждом конкретном языке.

Иллюстрации: Варвара Аляй

У партнеров

    «Русский репортер»
    №47 (126) 10 декабря 2009
    Демократия
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Реклама