Алексей Попогребский: "Меня трясло от Москвы"

Культура
Москва, 11.02.2010
«Русский репортер» №5 (133)
11 февраля открывается 60-й Берлинский кинофестиваль. Впервые за пять лет в его главном конкурсе участвует российская картина - "Как я провел этим летом". Это третий фильм Алексея Попогребского - режиссера поколения 30-летних - тех, кто создает новое российское кино мирового уровня, без ретро, чернухи и намеков на "загадочную русскую душу". Фильм Попогребского снят на мысе Шелагский - это самая северная точка Чукотки. Героев двое: начальник заброшенной метеостанции и его помощник, молодой практикант

Ваша дебютная картина "Коктебель" целиком снята в провинции, новый фильм - чуть ли не на Северном полюсе. Это движение из центра на окраину, с чем оно связано?

В первую очередь с тем, что я не хотел бы снимать кино в Москве. Киносъемки вообще должны быть выпадением из привычной жизни, а в Москве просыпаешься у себя дома, едешь по пробкам или в метро на съемки, и тебя как будто ватой обложили. Не хочется. Хомерики вон во Владивосток уехал (снимать "Сказку про темноту". - "РР"), Хлебников московские многоэтажки в Ярославле снимал - не потому, что это дешевле, а потому, что в экспедиции группа живет и работает иначе. 

Еще очень важно смещенное восприятие. Я вот в Питере никогда не жил, хотя мне очень хотелось. И те полгода, которые я провел там на съемках "Простых вещей", дали мне свежесть восприятия, то есть я всю фактуру видел свежим взглядом. У меня был второй режиссер из Польши, он говорил: "А еще здорово оператора брать из другой страны, если ты снимаешь городскую историю. Он увидит те вещи, которые ты уже не видишь: у тебя глаз замылен". Ну, тут палка о двух концах. Потому что, когда нашу обыденную реальность снимают даже наши операторы, это выглядит довольно фальшиво.

После успеха первой картины молодые режиссеры обычно начинают говорить о "страхе второго фильма". 

А для меня это уже третий фильм ("Коктебель" Попогребский снял в соавторстве с Борисом Хлебниковым. - "РР"). Страх и ответственность были связаны с другим. Помню, мы приземлились в Певеке, пересели на вездеходы, поехали - тысячу раз в тундре вязли, оборудование чуть вместе с нами не потонуло. И когда с перевала открылся вид на Северный Ледовитый океан, Чукотское море во льдах, я подумал: ведь это же я их всех сюда затащил…

Вы в таких экспедициях никогда раньше не бывали?

Первый вариант сценария "Коктебеля" я написал, ни разу не побывав в Коктебеле. Сюжет "Простых вещей" я придумал, ни разу не лежав в больнице. Потом уже уточнял, проверял. Так же и здесь: я задумал историю, ни разу не побывав нигде севернее Питера. С полярниками никогда плотно не общался. У меня были какие-то представления о них - думал, что они особые люди вроде персонажа Владимира Высоцкого из фильма "Вертикаль". А в реальности все всегда намного проще, и ореол этот романтический… он очень быстро исчезает.

Я сейчас вспомнил Высоцкого - геолога в "Коротких встречах". Еще один романтический герой…

Да-да, геологи, полярники. Город Певек, в который мы прилетели и от которого шесть часов потом ехали на вездеходе, - обломок той романтики. Там осталось пять тысяч человек вместо двадцати тысяч. В основном это люди, которые так или иначе приросли к месту или имеют там более или менее оплачиваемую работу. На полярной станции, где мы снимали - она называется Валькарай, - живут пять человек. Один из них всю жизнь прозимовал по таким станциям в глубоком Заполярье или в тайге: так сложилась судьба. Вернувшись из армии в конце 50-х или 60-х - точно не помню, - он попал в полярное училище и потом пошел зимовать. В какой-то момент попытался устроиться на гражданке на материке, но не получилось, и он вернулся на станцию.

Совсем другое дело - начальник станции Владимир Мелюшкин. Он из города Алексин, где есть гидрометтехникум. И он абсолютно нормальный мужик моего возраста. Хозяин, что называется. Четко понимает, что здесь он зарабатывает деньги, которые не так чтобы очень большие, но, с другой стороны, их особо и не тратишь, находясь там. На эти деньги он купит себе с женой квартиру и будет там обживаться. Хотя, мне кажется, изначально он туда тоже за романтикой ехал. 

Существование в таких условиях меняет людей?

Капитально меняет. Те, кто там живет, существуют в некотором рапиде, передвигаются не спеша. Им вообще некуда спешить, время для них течет намного медленнее, чем для нас. Там нельзя и не надо торопиться. Не могу сказать, что после трех месяцев, которые я там провел, я вернулся в Москву другим человеком, но месяца два-три из дома выйти не мог: произошло какое-то выпадение из жизни, меня трясло от Москвы.

Есть мнение, что тут, в Москве, сплошные имитации, а все настоящее находится в провинции.

Вот под этим я не готов подписаться. Настоящая жизнь - она или есть, или ее нет, но зависит это не от того, где вы живете.

Младший герой - явно ваше альтер эго. Он из хорошей семьи, продвинутый, современный, по-видимому, из столицы. И вот он едет в какую-то северную глухомань. Какая у него мотивация?

Мы представили себе такую ситуацию. Учился он, например, в Университете геодезии и картографии в Москве, куда очень многие поступают, чтобы от армии откосить. И вот конец учебы, практика. Ему говорят: "Вы можете распределиться в местное метеоуправление - перекладывать бумажки. Или другая вакансия - к черту на кулички". И я могу себе представить, что он просто на каком-то импульсе принял это решение: круто ведь! Были же фильмы про полярников, даже триллеры и ужастики - все это занятно. Даже реклама с кетчупом про полярников уже есть. И реклама "Нескафе" - слава богу, ее уже забыли. Но когда я начинал писать сценарий, все говорили: "Ага, "Нескафе"!"

А может, это такой экстремальный дауншифтинг? В Индию и Азию уже неинтересно, а вот Северный Ледовитый океан - это что-то новенькое. Поколение тридцатилетних, к которому вы принадлежите, - это как раз первое поколение российских дауншифтеров.

Не уверен, что для нашего героя такой дауншифтинг - осознанный выбор. Нет, ему важнее медведя какого-нибудь повстречать. А вот у меня это стало недавно проклевываться. Я совершенно не хочу в Гоа или на Северный полюс, но жить в городе, где, скажем так, меньше агрессии в воздухе разлито, хотел бы. Когда-то говорили: "В Москву, в Москву!" Нынешней же мантрой давно уже стало "из Москвы, из Москвы". Увы, я к этой банальной мантре отчасти присоединяюсь. Хотя вот ходишь по какому-нибудь городу Висбаден, где фестиваль goEast проходит - я туда несколько раз ездил, - смотришь, какие там собачки, абсолютно не приспособленные к жизни, совершенно декоративные, и понимаешь, что в ситуации, когда давления снаружи никакого нет, ты со своим стремлением к уюту неизбежно превратишься в такую вот собачку. А какие псы у нас в Москве хорошие, да?

В северных странах, где мало солнца, самое большое количество самоубийств - такова статистика. И вообще такой климат располагает к депрессии. А у вас главный герой - начальник станции - явно не унывает.

Но в сценарий мы закладывали, что он устал от тамошней жизни. Ему скоро на материк, и вот последние дни… они всегда тянутся дольше. Самое страшное - это не полярная станция, а то, что рядом была воинская часть. Когда герой крутится на радарах и прыгает по бочкам - это именно там снято. Эта часть ПВО - реальный конец света. Последняя надпись, которая там сделана: "ДМБ-94". В 1994 году ее закрыли. Если в Москве в начале 90-х был кромешный ужас, то, что было там, я даже боюсь представить.

А как вы относитесь к кино, которое намеренно нагнетает негатив?

Для меня очень показателен Ларс фон Триер. Когда я смотрел "Рассекая волны", то первые полтора часа был в восторге - от того, как это снято. Но вдруг я почувствовал, будто с экрана просунулась какая-то лохматая рука и стала тянуться к моим жизненно важным органам, чтобы прихватить меня за них хорошенько. И я сказал: "Ан нет" - и выпал из фильма. Когда что-то делается, чтобы сгустить краски, я это чувствую и сразу отсекаю. Не хочу, чтобы мною манипулировали. По-моему, Триер пытается вызвать у нас эмоции, которых у него у самого нет. Или есть, но очень глубоко, под спудом каких-то заморочек. И получается неправда, хотя он гениальный режиссер.

А что вы можете сказать о "новой волне" российских режиссеров? Вы все примерно одного возраста. Чувствуете с ними родство?

Раньше я на такие вопросы отвечал: "Да какая "новая волна"?!" Это у французов была общность, стилистическая и идейная. У нас ничего такого не было. Но сейчас поколение как-то созрело. И мне вдвойне приятно, что пошел шухер по Госдуме. Это хорошо, что пытаются перекрыть кислород: значит, появилось что-то, о чем можно говорить. И я себя чувствую с ними заодно.

Как бы вы определили главные признаки этого поколения?

Пока могу назвать только один: каждый пытается честно говорить своим голосом. Каждый изобретает велосипед, что ли. Каждый самобытен, хотя пока еще несовершенен в своих картинах.

Они снимают так, как чувствуют. Сигарев и дальше не успокоится. И будет прав, потому что он так живет, так видит. И его внутренний нерв очень мощный. Хлебников другой: он тоже берет тексты новой драмы, но по-другому с ними работает. Или Андрей Прошкин, который берет сценарии, написанные литературным языком, но благодаря актерскому правдоподобию тоже приближается к новодрамовцам.

Среди нас нет ни одного "псевдо-Тарантино", или "псевдо-Триера", или кого-то еще. То, как режиссер устроен, и транслируется на экран. Для меня именно здесь проходит рубеж между авторским и неавторским кино. Тот же Спилберг - это абсолютно авторское кино в большинстве случаев. Потому что ты сидишь, и два часа с тобой с экрана кто-то говорит. Личность автора. А смотришь какое-нибудь среднеевропейское, "среднеавторское" кино, которым сейчас все фестивали на 90% заполнены, - и там вообще ничего нет. Никакой личности за экраном.

Еще, мне кажется, в фильмах нашей "новой волны" нет никакой протестности. Каждый действительно разбирается сам с собой.

Нет публицистичности, но они показывают, что за всем тем, что мы видим каждый день, есть боль, какой-то нарыв. И не зря там везде действуют милиционеры, а в случае с фильмом Хлебникова это просто майор Евсюков. И не зря альманах "Короткое замыкание", который задумывался о любви, оказался - о ее отсутствии. Это не протестное кино, но оно о болевых точках. Зрителю, видимо, это не очень нужно, потому что у него своих болевых точек хватает. Поэтому я не знаю, есть ли социальный заказ на такие фильмы. Может быть, и нет, но это не важно. Важно, что кино честное.

Как вы и ваши коллеги собираетесь работать дальше - если вступит в силу новый закон о господдержке и деньги будут давать только считанным кинокомпаниям-мейджорам?

Без понятия. И никто не может сказать, потому что уже год нет финансирования. Мне еще повезло: у меня кино сейчас выходит, большинство же ребят уже год как сидят без фильмов. А попытка создать из нас альтернативный союз кинематографистов провалилась.

Почему?

У меня было ощущение, что там у каждого своя программа, каждый в свою сторону тянет. Там становилось все больше и больше людей, про которых хотелось спросить: "Извините, а кто это?" Причем они были наиболее активными. Все было как всегда: образовался еще один междусобойчик с дележом постов… Кино - это вообще не самая благородная деятельность. И когда собирается больше двух кинематографистов, это зачастую превращается в бордель.

Станислав Говорухин обрушился на "Короткое замыкание" и "Бубен, барабан" Мизгирева. "Папино кино" явно нападает на ваше поколение…

Ну и отлично! Кто кипятится, тот не прав, тот чувствует слабость своей позиции. 

То есть в конфликт вы вступать не собираетесь?

Мне кажется, мы с ними в разных плоскостях существуем, и вопрос, опять же, упирается только в деньги. Если все финансы пойдут им - каким прекрасным станет мир российского кино!

"Когда-то говорили: "В Москву, в Москву!" Нынешней же мантрой давно уже стало "из Москвы, из Москвы". Увы, я к этой банальной мантре отчасти присоединяюсь"

Фотографии: Оля Иванова для "РР"; КИНОКОМПАНИЯ "КОКТЕБЕЛЬ"; EVERETT COLLECTION/RPG

Новости партнеров

«Русский репортер»
№5 (133) 11 февраля 2010
ОМОН
Содержание:
Фотография
От редактора
Вехи
Фигура
Путешествие
Реклама