Амалия из Новофирсово

Саша Денисова
24 июня 2010, 00:00

Алтайский краевой театр драмы имени Шукшина и его главный режиссер Роман Феодори заказали современную пьесу о деревне. В рамках проекта Минкульта и объединения «Культпроект» «Живому театру — живого автора» четыре автора — Александр Вислов, Тимофей Усиков, Александра Анохина и я — съездили в Курьинский район Алтайского края и поговорили с тысячей ветеранов, скотников, бригадиров и деревенских старух

В деревне Новофирсово Курьинского района живет Амалия Кондратьевна Гайн. Она немка, ей 97 лет.

Заходим в дом. Амалия Кондратьевна, хрупкая старушка с нежной улыбкой, сидит на кровати и вяжет носок. Возле нее стул со склянками лекарств, за спиной розовые подушки с вышитыми сердечками. Ее младшая дочь Марийка громко кричит:

— Мам, мам, расскажи: когда вы сюда жить приехали? Когда жить-то приехали?

У Амалии Кондратьевны низкий ясный голос с сильным акцентом. Дети всю жизнь говорили с ней по-русски, а она отвечала по-немецки.

— Сорок первый год приехаль. А деревня, где мы жили, в Поволжье. Мужика взяли в труд­армию, а я с тремя детишкам. Коноплю ели. Горький!

Из Поволжья немцев выселили в 24 часа: дом, скотину — все пришлось бросить. Взволнованная Амалия Кондратьевна продолжает выкрикивать с кровати:

— Саячий капуста жеваль, трое ребятишек. И с бабой жили, у нее двое ребятишек; пахали бик! Бик! Боронили и пахали. Да-а! Много умерли ребятишек, много.

У Амалии Кондратьевны было десять детей, трое умерли в войну. От голода она спасала их так: на поле насыпала детям в штаны или в сапоги пшеницу. Если поймают — посадят или расстреляют.

Уже после войны у нее на глазах погиб 25-летний сын: вышел в огород (а дом стоял на берегу речки Локтевки), нырнул и разбился об острые камни.

— Мамка волоса на себе рвала, — говорит Марийка. Круглые, зарастающие в уголках век глаза Кондратьевны наполняются слезами.

— Упаль, — говорит она. — Упаль! Вы еще молодые, живите еще. Дай бог здоровья. У мэня восемьдесят семь лет — я еще картошку копаль в огороде.

В деревне Новофирсово остались четыре ее дочери.

— Каждый день мы приходим к маме, — говорит Марийка. — Если кто не придет, она спрашивает: «Верочка, а ты чего не была?» Все, ей выговор.

Кондратьевна помнит дни рождения даже 16 своих правнуков. В ворохе старых фотографий всех узнает. Всем уехавшим из деревни внукам и правнукам пишет письма. И взамен получает стопки писем со всей страны, все ведь разъехались.

Во время войны переселенных немцев не любили, но Амалии Гайн многие помогали: все-таки одна с тремя детьми.

— Папка говорил, что на работе его кто-то назвал фашистом, — рассказывает Марийка. — И папа как дал ему в лоб! Ну какие они фашисты?

И вроде бы деревня была дружная — тут жили и калмыки, и украинцы, — но на судьбу младшей дочери национальность повлияла. Ее угораздило влюбиться и выйти замуж за сына главного антифашиста деревни, ветерана Великой Отечественной. Они стали жить в доме свекра, и однажды Марийка, возвращаясь домой, услышала, как он в сердцах говорит сыну: «С фашисткой живешь!»

— «Фашист», «фашист» кричаль! — волнуется  на своей высокой кровати Кондратьевна.

— Они меня не хотели и сделали так, что мы разошлись, — говорит Марийка. — А у нас… ну, любовь у нас была. Он из армии пришел, а я на стрижке была — мы овец стригем, — и все в деревне знали, что он идет ко мне, все останавливаются и кричат: «Марийка, Сашка идет!» А я растерялась, хотела убежать — ну что я в грязном? Хотела убежать, спрятаться. И он меня обнял так…

 pic_text1

Сходила я к этому ветерану. Хороший крепкий старик. Я не стала спрашивать его, помнит ли он родство с семьей Гайн: смешно предъявлять людям моральные счета сорокалетней давности. Старик сам сказал:

— Сейчас один немец остался в деревне, — и назвал другую фамилию. — Жили мирно все, хорошо жили. И в войну все национальности воевали, и после войны все вместе восстанавливали, до последнего были бы дружные — и калмыки тут жили, и немцы — если бы не пришли эти Ельцины и не развалили могучий, непобедимый Советский Союз.

Получалось, что братство народов вообще — это хорошо, а в частности — трудно. Люди стареют, уменьшаются в объеме, становятся беспомощными, трогательными, милыми стариками, вроде бы все позади, но ничего не исчезает: ни любовь, ни вражда.

На прощание мы с Амалией Кондратьевной обнялись. Не каждый ведь день видишь столетних старушек. Я погладила ее нежную, как бархат, в гречневых пятнышках руку. Она отложила носок и попросила записать мой адрес. Сказала, будет письма писать. И еще попросила дописать, когда у меня день рождения.

Фото: Митя Гурин; иллюстрация: Варвара Аляй