Михаил Угаров:

Москва, 23.09.2010
«Русский репортер» №37 (165)
Михаил Угаров: в культуре надо отменить выслугу лет

Из чего в России складывается репутация в культуре?

Авторитет в культуре устанавливает очень тонкие отношения со временем. Авторитеты у нас закреплены десятилетиями: сегодня он, может быть, дурак набитый, а числится по ведомству культуры авторитетом — за прошлые заслуги. И вот эти авторитеты ходят и поют свои любимые песни: «Кино умерло, теперь ничему не учат». А это на самом деле они постарели, это у них связь со временем разорвалась!

И это не от возраста, а от отсутствия гибкости. Многие люди пали жертвой этого, они зациклены на некой отметке в прошлом: вот были мы, а теперь что?.. На самом деле они застряли в том времени, когда были молоды, красивы и успешны. А вот как научиться передвигать эту отметку и держать связь со временем — это вопрос.

Что нужно сделать, чтобы сегодня стать культурным авторитетом?

Это иррационально. Нельзя поставить себе задачу: стану-ка я авторитетом и распишу нужные для этого действия. Ты можешь быть талантлив в творчестве, но авторитетом не быть. И наоборот.

Должен ли художник сегодня участвовать в общественной жизни, высказываться по острым вопросам, влиять на политику?

По-хорошему, он высказывается своим творчеством. Но все подсознательно понимают, что творчество ничему не учит. Достоевский ведь никого ничему не научил: те же революционеры его читали.

Тем не менее я считаю, что художник может высказываться о политике прямо. Это такая же часть жизни, почему ее надо отделять? Хотя, например, в современном театре есть вещь, которая меня бесит: это «театральная скотина». Скажем, актриса репетирует Чехова — и ей так хорошо в этом узком наработанном пространстве! И она спрашивает о спектакле про смерть реального человека: «Ой, Магнитский, а кто это, а зачем это играть?»

И в Москве такого море. Худруки театров трясутся из-за недвижимости, стараются быть приятными для всех, особенно для властей — для администрации, налоговой инспекции… Ладно, человек на виду — значит, он уязвим. Но так живут и рядовые актеры: «Не надо нам вашей новой драмы, не надо всех этих волнений».

Как вы считаете, сегодняшней культуре нужны манифесты, программные заявления?

Мне кажется, да. Но если я яростно выступаю, у меня нет задачи подавить против­ника: есть задача услышать сильный, не­ожиданный аргумент. Обычно люди говорят шаблонами, я уже все эти пластинки изучил. И я тоже занимаюсь этим караоке, воспроизвожу свои пластинки — потому что надо же отвечать. Но на самом деле надо протестовать в ожидании настоящего контр­аргумента!

Мне неинтересно говорить вещи средние — а ведь многим нравится. Люди на средненьких позициях профессорские места получили. Мне интереснее экстремистское высказывание, я же ответа жду! Мы недавно сцепились страшным образом с радиоведущей Ксенией Лариной — ну просто как две овчарки. И в ходе спора нашли общий язык и подружились.

А авторитетный деятель культуры сегодня способен на что-то влиять, что-то менять — в культуре и в жизни общества?

В нашем времени нет монбланов. Шести­десятникам было хорошо: у них были люди по ту сторону баррикады, были «наши» и были «враги». Сейчас общество раздроб­ленное, в каждом монастыре свой устав. И это более нормальное время, чем время титанов.

Значит, нет общей системы координат и общих авторитетов?

Ну и что. Зато появился новый тип авторитета — негативный. Талантливый человек делает то, что я считаю ужасным. Тогда я в ответ ему делаю свою вещь. В результате благодаря этому уроду я сделал свою вещь. Так работает авторитет от противного.

А есть сегодня еще такой тип авторитетов — молчальники. Он молчит, но ты знаешь, что он существует. Вот Валентин Распутин когда-то был хороший писатель, а больше ничего не сказал. Или вот есть Марлен Хуциев, и он влияет на современную жизнь своим существованием, старыми фильмами, учениками…

И есть мертвые авторитеты. Цвейг или Чехов не виноваты в том, что люди до сих пор находятся в старых культурных кодах и манипулируют их именами. Советская интеллигенция до смерти любила Чехова в пику советской власти — и была права. Но сейчас другая история. Вот у меня в юности главный авторитет был Набоков. Я писал как Набоков. Я даже карточки себе завел! Закончилось это полной ненавистью к нему. Кортасар! Меня тошнит при одной фамилии. А вот Петрушевская как поразила меня в первый раз, так и осталась. Помню, в биб­лиотечке худсамодеятельности в Кирове я в шкафу нашел ее книжечку и стырил, и до сих пор она у меня сохранилась.

Если бы вы собственным авторитетом могли изменить существующее положение дел в культуре, что бы вы убрали?

Выслугу лет. Ты 60 лет отработал — и ты народный артист только потому, что жопой сидел на стуле! Дедовщину бы отменил художественную: она ни на что не влияет, иногда старики глупее молодых. И еще искоренил бы лояльность власти в культуре, потому что творчество по природе своей манифестно и конфликтно, а лояльность ослабляет позицию художника.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №37 (165) 23 сентября 2010
    Элита России
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Репортаж
    Путешествие
    Реклама