Игумен, среда и печенье

Саша Денисова
7 октября 2010, 00:00

В Москве есть много социальных колец. Кольца эти между собой не пересекаются, так уж устроен город. Но иногда можно подсмотреть промельк неизвестной чужой жизни. Например, есть здесь дворянская прослойка: в сочетании с профессией — к примеру, художника — она дает то, что моя подруга называет «консервативной средой»

Ты слишком лояльна, — убежденно говорила за чаем моя подруга-социалистка Соня, когда я рассказывала ей, как ходила в гости к дворянам. — А вот мне знаком круг профессоров. Они пишут с «ятями» в интер­нете, а по сути — советские люди. Стоят за православие-самодер­жавие-народность. Репрессивную реальность выдают за идеал!

У Сони довольно много прогрессивных взглядов. Я, как человек беспринципный, нахожусь под ее прогрессивным влиянием. Я рассказываю Соне, как ходила на дворянское собрание в Дом русского зарубежья. Публика туда сползалась особая, отмеченная печатью благородства. Моя провожатая, дама из Дома ученых, представляла меня даме в бирюзе:

— Девочка стеснительная, но очень умная.

Я села в самую гущу дворян. Рядом обмахивалась веером дама с костяным гребешком в волосах. Она распространяла вокруг себя запах можжевелового масла. Через десять минут у меня в глазах стояли слезы, которые можно было списать на сочувствие трагической судьбе дворянства в России.

Председатель дворянского соб­рания сказал:

— Наши встречи посвящены теме «Прощай, Россия! Здравствуй, Россия!» — и зачем-то добавил: — И «Привет, Россия!».

После него молодой человек на сцене поставил ребром проблему утраченного имения своей семьи.

— Мало того что его отобрали большевики, — сказал он и нехорошо засмеялся, — теперь оно принадлежит иностранному государству,  Украине. А земля-то наша!

Наследники дворянских гнезд заерзали.

Когда я все это рассказала, Соня, жуя курагу, остро заметила:

— Конечно, все хотят оказаться до революции и быть дворянами, привилегированным классом. Никто не хочет быть крестьянами или разночинцами. Всем западло быть битым Салтычихой!

Я ничего не ответила.

Потом меня позвали в другие гости — к династии художников. Их мастерская была старорежимная, на этой оттоманке вполне могла сидеть Ахматова. На стене висели разного калибра пруды, женщина с младенцем, портрет мужчины в очках с тревожной осенью за спиной. Наследница династии с шалью на плечах поставила чайник на коммунальной кухне. У нее было лицо аристократки, чудом уцелевшей во время сталинских чисток.

Пока закипал чайник, мы ждали внука представителя династии. Внуку было 70 лет. Наследница подала к чаю «печеньки».

В коридоре послышался шум — пришел внук.

— С ним нужно обойтись коррэкт­но, — говорил супруг наследницы династии, тоже художник. — Он все-таки мэтр, может обидеться на какой-то словесный оборот.

Я заверила, что на обороты не сорвусь. За полтора часа в консервативной среде из меня вообще выветрились все обороты. Я теперь изъясняюсь гладко, как Игорь Северянин.

Вошел внук с окладистой белой бородой и в свитере с лошадкой. Он известный художник-мону­мен­талист. Его жена тоже худож­ник-монументалист, в голубом платке. Жена сказала:

— К нам еще игумен Пафнутий едет, сын наш.

Стали ждать еще и игумена. Внук рассказал, что игумен Пафнутий живет в скиту, они сами там что-то выращивают и этим питаются. Пасека у них.

Вошел сын — игумен Пафнутий. Молодой человек, кроткого вида, черный как смоль. С приходом игумена обстановка воцарилась еще более торжественная.

— Вот эти — постные, — волновалась наследница династии художников возле «печенек».

Игумен Пафнутий перекрестил стол.

— А это моя мастерская! — показала наследница.

Игумен перекрестил мастерскую.

 pic_text1

Священник в компании — это что-то среднее между инвалидом и богом: боишься его спугнуть или обидеть мирским. Раздались звуки консервативной среды: звякали ложками, трясли буфет со столовыми приборами. Игумену показывали фото династии.

Игумен сидел и смотрел на блюдце перед собой. Он вообще не рассматривал людей, а глядел, как и положено духовному лицу, расфокусированно.

— Кому чаю? Черный, зеленый, синий, всякий есть! — от смущения заливисто смеялась наследница.

Налили чаю. Художник-мону­мен­талист рассказывал о семье и о работе. Как расписывал храмы. Шутил.

И тут сын-игумен улыбнулся, как-то по-детски. И после долгого молчания спросил:

— Пап, а какая твоя первая работа была?

— Ресторан «Удача», — сказал худож­ник-монументалист.

И до меня дошло: как хорошо, наверное, приехать к родителям и вот так сидеть их слушать. И выпить чаю с печеньем. Даже если это консервативная среда.

Фото: Митя Гурин; иллюстрация: Варвара Аляй