Пузырь десятилетия

2000-е начались с экономического ноу-хау: сверхмягкая денежная политика, рекордно низкие процентные ставки, старый добрый печатный станок — и кризис рубежа веков удалось остановить. В результате той победы возникло чувство, похожее на эйфорию очередного изобретателя вечного двигателя: экспертам показалось, что найден универсальный механизм, позволяющий побеждать циклические кризисы. Продержалась эта модель на удивление недолго, а рухнула с треском, превысившим все ожидания

Фото: Alfredo D'Amato/Panos Pictures/agency.photographer.ru

Целые кварталы пустующих домов на окраинах американских городов, напоминающие кадры из постапокалиптических боевиков вроде «Обители зла». Стотысячные демонстрации, порой переходящие в погромы, а кое-где даже в захваты банков и министерств, многомиллионные забастовки по всей Европе. Десятки миллионов китайских рабочих, оставшихся без работы и потянувшихся из прибрежных индустриальных центров в свои нищие деревни. Так закончилась мечта экономистов нулевых о вступлении мира в бескризисную эру.

Когда на рубеже веков кризис удалось погасить, появилась теория устойчивого развития, вызвавшая всеобщий оптимизм. Но… Вечный экономический двигатель оказался очередной утопией. В начале нулевых западные компании получили огромные государственные вливания и вывели производство в Восточную Азию. Но войти в одну реку дважды не удалось — государственные деньги, как бы богата страна ни была, не бесконечны, а их бесконтрольное печатание не проходит без последствий, даже если печатать доллары.

На исходе ХХ века американские демократы, которых оппоненты критикуют за приверженность к политике господдержки, удушение граждан налогами и «социализм», оставили в наследство республиканцам бездефицитный бюджет. За восемь лет они во главе с администрацией Джорджа Буша-младшего довели бюджетный дефицит почти до полутриллиона долларов. Американский долг вырос вдвое, преодолев отметку в 12 трлн долларов, и вплотную приблизился к объему ВВП страны.

Идея, что можно жить без кризисов, провалилась. Кроме того, выяснилось, насколько иллюзорна вера в то, что можно хорошо жить в одной части света, а чтобы работали при этом в другой ее части. Финансовый сектор заменил в развитых странах реальную экономику, фабрики превратились в лофты для финансовых аналитиков. Во время подъема казалось, что это лучший стимул для экономического роста. Но выяснилось, что это как с наркотиками: чем сильнее эффект, тем тяжелее последствия. То, что на стадии подъема росло быстрее, в кризис оказалось куда более опасным пузырем, чем реальный сектор.

Больше всего пострадали страны, считавшиеся витриной экономического роста начала нулевых, такие как Исландия и Ирландия. Исландскому премьеру это стоило не только должности — в сентябре парламент решил, что за свою деятельность, фактически приведшую к банкротству страны, он будет отвечать перед судом. Ирландский министр финансов Брайен Ленихан, можно сказать, отделался званием «худшего министра финансов Евросоюза», данным ему экономистами, опрошенными газетой The Financial Times.

Надежда, что создана новая социально-экономическая структура, при которой богатые богатеют, но и бедные их догоняют, померкла: постепенное выравнивание не состоялось. Та же судьба постигла идею создания стабильного и успешного общества потребительского благосостояния — оно, как показывают события в Евросоюзе, на грани краха. Как в китайской астрологии, а на самом деле в соответствии с обнаруженной советским экономистом Николаем Кондратьевым закономерностью, завершился 60-летний цикл европейской социально-экономической модели. Он включил в себя впечатляющее послевоенное восстановление с помощью «плана Маршалла», построение толерантного общества после событий 1968 года, создание энергоэффективной экономики вслед за нефтяным кризисом 70-х и бум потребительских рынков, подстегивавшийся нео­либералами 80-х и 90-х.

Цикл завершился. Многие плюсы обернулись минусами, европейская модель социального государства вступила в кризис, исход которого пока неочевиден. Первые ответы — сокращение бюджетов, урезание социальных пособий, замораживание зарплаты, подъем пенсионного возраста — несоразмерны масштабу вызова. Массовый выход поколения беби-бумеров на пенсию можно чуть отложить, но нельзя предотвратить. И вполне вероятно, что следующий пузырь лопнет именно в сфере пенсионного страхования.

Расцвет и закат «цветных» революций

Не только технологии, но и общество

 реп 49 Фото: GETTY IMAGES/FOTOBANK (2); AP
Фото: GETTY IMAGES/FOTOBANK (2); AP

«Цветные» революции, захлестнувшие постсоветское пространство в начале века, имели своим прообразом события в Югославии, где в 2000 году свергли режим Слободана Милошевича. Необходимые условия для успешной «цветной» революции — это, во-первых, выборы, где кандидат от оппозиции проигрывает власти, но немного; во-вторых, массовый уличный протест оппозиции, который в идеале заканчивается мирным захватом правительственных зданий; в-третьих, моральная, а то и материальная поддержка Запада. Наконец, власть должна быть авторитарной настолько, чтобы решиться на силовой разгон митингующих.

 Первая «цветная» революция в СНГ — грузинская «революция роз», в результате которой президентом страны в 2004 году стал Михаил Саакашвили. Классической «цветной» революцией считается украинская, приведшая к власти Виктора Ющенко.

Но когда стало казаться, что этот политический сценарий отработан до мелочей и не может давать сбоев, произошел перелом. В Азербайджане (2005 год), Белоруссии (2006-й) и Армении (2008-й) из-за слабости оппозиции, а в Узбекистане (2005-й) благодаря решительным и жестким действиям властей революции провалились. Оказалось, что помимо передовых политических технологий и денег нужна еще и внутренняя готовность общества к радикальным переменам.

А почти во всех странах, где революция победила, не заставила себя ждать и контрреволюция. Где мирная, в рамках закона — как на Украине, а где и в виде бунта — как в Киргизии. Там во главе контрреволюции оказались те же люди, что делали «революцию тюльпанов» в 2005 году, но в результате де­лежа власти оказались отодвинуты на вторые роли кланом Бакиева.

Управляемая демократия и стабилизация

От «роста и развития» к «торможению и застою»

 реп 49 Фото: GETTY IMAGES/FOTOBANK (2); AP
Фото: GETTY IMAGES/FOTOBANK (2); AP

Стабилизация — похоже, ключевое слово для описания этого десятилетия в России. Уж очень точно прошла по рубежу веков грань между беспокойной эпохой Ельцина и устойчивой — Путина.

С другой стороны, показательно, что именно в ноябре 2009-го впервые за десять лет, по данным регулярного опроса Левада-Центра, самым популярным ответом на вопрос о том, что происходит в стране, стал вариант «торможение и застой», а не «стабилизация» или «рост и развитие».

Под знаком стабилизации прошло все десятилетие — и большую часть времени никто не вкладывал в это слово никакого негативного смысла. Страна впервые за долгие годы получила популярного лидера, чья дееспособность не вызывала сомнений. Прекратилось противостояние президента и парламента. Были преодолены губернаторская фронда и центробежные тенденции. Инфляция вошла в более-менее устойчивое русло, начался бум потребительского кредитования.

И даже с кризисом стабильность не разлетелась в пыль, хотя в ее восприятии впервые появилась заметная критичность — одним из самых популярных неологизмов 2008 года стало слово «стабилизец». Пока власть отвечает на это модернизационной риторикой президента Медведева, однако, памятуя уроки перестройки и «шоковой терапии», отвечает очень осторожно.

Кроме того, более резко уходить в сторону либерализации общественной и политической жизни власти мешает так долго ею самой выстраивавшаяся модель управляемой демократии. Это еще один тренд нулевых, причем не только российский.

Об этом, в частности, пишет автор нашумевшей книги «Постдемократия» профессор Уорикского университета Колин Крауч. Он делает вывод, что в ХХI веке массовая политика сходит на нет, уступая место политике, разыгрываемой между элитами: замкнутый политический класс больше заинтересован в создании связей с влиятельными бизнес-группами, чем в проведении политических программ, отвечающих интересам простых людей. Даже в странах с развитой демократией общество оттесняют от реального политического процесса — остается лишь видимость его участия в управлении страной. Это как раз то, в чем чаще всего обвиняют и нынешний правящий российский тандем.

Крах мультикультурного государства

Мульти-культи не получается

 реп 49 Фото: GETTY IMAGES/FOTOBANK (2); AP
Фото: GETTY IMAGES/FOTOBANK (2); AP

«Я не хочу, чтобы страна моих внуков и пра­внуков была по большей части мусульманской, чтобы вокруг говорили по-арабски и по-турецки, а ритм жизни определялся пением муэдзина» — эта цитата из скандальной книги немецкого банкира Тило Саррацина стала квинтэссенцией позиции противников идеи сосуществования различных культур. Ангела Меркель, заявившая о провале концепции мультикультурного общества в Германии, лишь повторила очевидную для всей Европы истину.

В свое время идея мультикультурного государства выручила Швейцарию и Канаду — спасла их от угрозы развала. Но сейчас европейцы осознали, как много вокруг приезжих, которые или занимают их рабочие места, или просто паразитируют на социальной политике государства. Каждый пятый иммигрант в той же Германии не посещает являющиеся обязательными курсы по интеграции. Слабая тяга к знаниям закрывает для них социальные лифты — мигранты маргинализируются.

Франция, Голландия, Бельгия пережили за эти десять лет и мусульманские, и анти­мусульманские погромы. А из-за того что до определенного момента европейский истеблишмент чурался этой темы как слишком неполиткорректной, выразителями соответствующих взглядов стали крайне правые партии, на волне ксенофобских настроений получившие представительство в большинстве европейских парламентов. Ситуацию осложняет то, что Старый Свет по-прежнему остро нуждается в трудовых мигрантах. И это противоречие гарантирует ему нарастание этнического противостояния.

Следующий кризис будет пенсионным

Европейская пенсионная система все явственнее обретает черты финансовой пирамиды. Пытаясь не допустить худшего, правительства европейских стран начали повышать у себя пенсионный возраст на срок от двух до пяти лет.

Нововведение повсюду вызывало яростные протесты профсоюзов, особенно во Франции, где ситуация как раз одна из самых тревожных. 30% ВВП страны и так идет на социалку, но чтобы поддерживать прежний уровень жизни пенсионеров, нужно не просто не урезать расходы, но повышать их, поскольку рождаемость сокращается, а количество пенсионеров увеличивается. Наращивать социальные траты можно либо за счет других статей бюджета, что еще больше ослабит экономику, либо беря в долг. Собственно, именно это сейчас и происходит, повышая вероятность того, что следующий лопнувший пузырь будет пенсионным.

Возможный вариант — отказ от перераспределительной пенсионной системы и переход на капитализацию пенсий, когда каждый сам делает взносы в пенсионный фонд и сколько отложил, столько и получит. Но нынешняя система — один из столпов модели европейского социального государства, на протяжении десятилетий обеспечивавшей социальную и политическую стабильность Европы. И вполне вероятно, что осторожные европейские политики будут держаться за нее до последнего.