Прошло пять лет…

Истории, шокирующие нас, вызывающие гнев и сострадание, происходят постоянно. Мы следим за ними, не отрываясь, дни, недели, иногда месяцы. Но в конце концов все они перестают нас интересовать, сходят сначала с первых, а потом и с последних полос новостных изданий. Что происходит с героями этих событий, когда фокус общественного интереса смещается и журналисты разъезжаются? Мы представляем десять таких историй, две из них подробно: корреспонденты «РР» съездили к Андрею Сычеву, пять лет назад из-за издевательств армейских дедов потерявшему обе ноги, и в Междуреченск, прошлой весной сотрясавшийся от шахтерских волнений после аварии на шахте «Распадская»

Андрей Сычев живет в Екатеринбурге с мамой. На другом конце города живет его сестра, он ездит к ней нянчить годовалую Полину и чувствует себя нужным — своей семье. Пару месяцев назад Андрея пригласил один центральный канал. На программу про дедовщину. Когда ведущий попросил Андрея рассказать, что с ним произошло, он пошел красными пятнами. Домой возвращались молча — лучше бы не приезжали.

Два возвращения с того света

Андрей. Нянька.

Андрей сидит с племянницей. Он — хорошая нянька: терпеливый, спокойный, добрый. Мама устроилась на временную работу — фасовать подарки: двух пенсий на жизнь не хватает. Вот Андрей бабушку и подменяет. Племянница его все время отвлекает. Ей 11 месяцев, она то плачет, то хочет слезть на пол, то просит пить, то роняет соску. Чтобы поднять ее, он должен склониться вниз, перегнуться к полу. Но когда у тебя нет ног, с коляски легко упасть. Он наклоняется медленно, осторожно.

— Ну Поли-и-ина! — тянет он.

Может ли человек привыкнуть к тому, что с ним произошло? Может ли найти новую цель жизни? Теперь у Анд­рея есть все: своя комната, спортивные тренажеры, компьютер, видеокамера и собака. Но нет интереса.

— Только один раз я видела, как у него загорелись глаза, — говорит его сестра Марина.

Это было, когда один немецкий журналист научил его монтировать видео. Этот хороший, умный немец думал, что дает Андрею средство прокормить себя, а может, даже и смысл существования. Он устроил Андрея и его маму в общежитие при католическом костеле на Малой Грузинской в Москве, каждое утро стаскивал его со второго этажа на своей спине и вез к себе в студию. Андрей монтировал, у него получалось. Он становился счастливым: у него появлялось будущее.

Екатеринбург — большой город, да? Как вы думаете, сколько в Екатеринбурге телеканалов? Андрей с мамой обошли десять. Его не взял на работу ни один.

Работать нравилось? Ну да, нравилось. И хорошо получалось? Вроде получалось, говорит Андрей.

— Когда меня учили, стоял телевизор: смотрели новости и тут же говорили, где неправильно смонтировано, и тогда я тоже начинал замечать. Например, приближение кадра и удаление нельзя вместе ставить, подряд. Наехал, потом что-то другое, потом только удаление можно поставить.

— Говорят, ты до армии хотел быть автомехаником?

— Ну, типа да.

— Ничего не придумал себе близкого к этому?

— Да я даже не знаю, чего придумать.

— Но монтаж тебе интересен? Был азарт?

Усмехается.

— Не знаю, какой азарт. Просто интересно это все делать — искать, кадры вставлять какие-то, эффекты добавлять, переходы… И в студии, конечно, интереснее, чем дома сидеть.

Он говорит открыто, просто и дружелюбно, пока не доходит до других тем, от которых замыкается.

Мама. Судьба

У Галины Павловны четверо детей. До Андрея она уже родила трех дочерей и больше не планировала. Но муж очень хотел ребенка. И она рискнула, подумала: а вдруг мальчик.

— Родился мальчик, и вот так неудачно… Хорошо, муж-то хоть умер, не видел ничего, а я — мучайся, страдай до смерти…

Недалеко от части, где служил Андрей, была деревня. Женщины из той деревни продавали солдатам самогонку. Галине Павловне хочется им в глаза посмотреть: о чем думали?

— Новобранцы накрыли на стол, а деды были напитые еще раньше, — рассказывает она то, о чем не может говорить Андрей. — Естественно, новобранцам не налили. В три часа им сказали: все убрать, отбой. Легли спать. Потом, говорит, подходит к нему этот Сивяков (сержант, покалечивший Андрея. — «РР») и говорит: давай выйдем. Он не шел с ним на контакт, и тот старался каждый раз его зацепить. Я ему потом говорю: надо было хоть раз его хорошо… не знаю, не побить, но голос подать.

— Слишком правильный он у вас?

— Андрей — он вообще такой исполнительный, пони­маешь. Он старался все делать так, как нужно, по уставу, по закону. Он это с детства соблюдает. Но в армии же живут сейчас не по армейским законам, а по тюремным, действительно. Тридцатого числа мы созвонились, он сказал: «Мы на полигоне, многих забирают, может, приедете, заберете меня тоже на Новый год?» Я говорю: «Как? У меня же материальная ответственность». Просто я не могла бросить кассу с деньгами, собраться и уехать — мне же надо сделать передачу. Просто так совпало. Он понимал, конечно, что я не могу. Видимо, он еще неосторожно сказал мне: «Я не хочу с этими пьяными рожами оставаться на Новый год». И кто-то услышал…

— С тех пор вы много думали об этом…

— Да. Я думала. Господи, какая ж наша работа небла­годарная! Была б на другой — бросила бы, съездила б и забрала. Но, видно, так суждено. Такая судьба наша.

Мама. Жизнь на 4400 в месяц

— …И когда гражданский врач уже ампутировал ему ногу, он сразу мне позвонил — не знаю, где он нашел мой телефон: вы должны срочно приехать, он в плохом состоянии. Вообще, это такой ужас! Я в таком шоке была! Я думаю: может, неправильно позвонили. Он говорит мне, куда ехать. Я думаю: куда я поеду? Двенадцать часов ночи, пурга, автобусы не ходят! Побегала по квартире, покричала — к Марине приехала понянькаться только, — беру свою сумочку, собрали денег, сколько есть. Я говорю: на чем я только поеду?! А доктор: это ваше дело. Приехали, зашли в реанимацию. Он лежал весь опухший, синий, как резиновая надутая кукла. Из такого худого мальчика — когда он пошел служить, он был 60 килограммов при росте метр семьдесят…

Они до сих пор не подали иск против Министерства обороны, не потребовали компенсации за потерянное здоровье и искалеченную жизнь.

— Почему вы не подали в суд?

— За-а-а… ну, в смысле… за что?

— За увечье, за потерю трудоспособности.

— Сама не знаю. Почему-то мы все тогда на самотек пустили. Первый адвокат нам сказал: вам дали квартиру, вас лечат бесплатно, а если дадут два-три миллиона, то из них вычтут стоимость квартиры, лечения, и вы останетесь ни с чем. Это был челябинский адвокат, которого нам дали. А нас ведь действительно лечили в Бурденко, и я боялась, что скажут: мы и так вас лечим бесплатно, а вы еще чего-то хотите. Квартиру дали по личному приказу Путина. Спасибо ему. Мне кажется, что если бы Путин не распорядился, то вряд ли Иванов (в то время министр обороны. — «РР») дал бы квартиру. Может, и то, что шумиха вокруг была, — им некуда было деваться: ездили журналисты, смотрели нашу квартиру, недостроенный дом. Как он мог туда вернуться и жить? Где мне надо было бы со второго этажа его таскать, спускать и топить печки. Все это было опубликовано, донесено.

— А сейчас вы зависите от Минобороны?

— Не знаю. Мы все равно лечимся в военном госпитале. Меняем два раза в год стент — это трубка, идущая из почки в мочевой пузырь. Это не такая дорогая процедура, но начальник отделения нам сказал в этот раз: «А почему вас вообще к нам направили? Есть госпиталь для ветеранов и инвалидов, которые уже не служат. А в этом — те, которые сейчас служат». Я думаю, со временем эти от нас тоже откажутся и отправят нас в тот госпиталь. А у тех нет лицензии на такую операцию.

— Я не знаю, можно сейчас подать эти иски или нет, прошло все-таки пять лет, — продолжает она. — Если бы я тогда могла всем этим заниматься, я обязательно подала бы — за моральный ущерб, за то, что не могла работать как раз перед пенсией и не смогла большую пенсию заработать. А теперь у меня пенсия 4400, даже прожиточного минимума нет. Путин обещал к Новому году 8000 минимальную пенсию — где они? Вот квитанция за квартиру пришла — 4530. Я получила пенсию, мне не хватило ее даже за квартиру заплатить. За интернет я ему плачу безлимитку — 500 рублей. Еще за домашний телефон, за сотовый. Сейчас собираем копеечки, экономим на машину, чтобы подержанную купить. Поэтому я  ворчу: «восьмерку» отключила вообще, чтобы не звонили. Может, компенсация обеспечила бы лечение и пожизненное содержание. Я как-то раз обращалась к Кучерене — какого-нибудь хорошего адвоката найти в Москве. Он сказал: а вы знаете, сколько стоит в Москве адвокат?

— А сам не захотел взяться?

— Видимо, нет. С нас взять было нечего. И я больше не стала искать. А почему именно к нему? Ну, он приезжал в госпиталь, где Андрей лежал, хорошо говорил и кричал, что надо наказывать. Все поговорили, покричали, на этом все и закрылось. Откуда только у Сивяковых нашлись деньги на двух московских адвокатов? Кто им подсунул? Они сами из Черкасска, мама так же продавцом работает, а папа молоко возит — ну что, они много зарабатывают? Это только Минобороны могло им помочь, чтобы защитить армию, чтобы мы проиграли, а армия выиграла.

— И что, вы смирились?

— Нет. Я иногда в таком состоянии бываю, особенно если у него нет настроения, если я вижу, что он начинает психовать или вообще ничего не хочет, я все это министерство готова расстрелять. Но я не могу ничего сделать. От этого бессилия меня просто трясет. Была бы моя сила, моя воля, я бы подняла все заново. Даже тот Сивяков — что с него взять? Пусть тогда хоть бы оплатил какой-то иск. А то получается — ни министерство, ни Сивяков, ни с кого ни копейки. Люди кулаками помахают — и то иски подают за каждый синячок. А тут полчеловека вернули — и ни одного иска!

Андрей. Пандусы

Этой осенью некоторые газеты вспомнили про Андрея Сычева и написали, что он возглавил общественное движение инвалидов — за то чтобы сделать город удобным для передвижения. На деле все немного не так. Он вообще не лидер по натуре. Хотя именно благодаря Андрею кое-где в Екатеринбурге пандусы появились и еще появятся.

— Хотели подать иски против Министерства обороны и столкнулись с тем, что никуда невозможно заехать — ни в суды, ни в прокуратуру. Начали с этим разбираться: или пандус чтобы был, или дежурный чтобы выходил. Подавали иски, выигрывали суды, и нам обещали, что будут делать где-то пандусы, где-то кнопку вызова дежурного. Многие люди на колясках из-за этого так и сидят дома безвылазно. Некоторые живут в домах, где ни лифтов, ни пандусов.

В комнате Андрея на стене висит диплом за спортивное ориентирование, над компьютером фотография: люди в колясках и без колясок, с воздушными шарами и без, все радостные, и Андрей тоже. Тренировки по ориентированию общество инвалидов проводит два-три раза в месяц, но не все могут на них попасть. Есть социальное такси для инвалидов, но то оказыва­ется, что платить им все равно надо, хотя оно вроде как бесплатное, то выясняется, что заказывать положено за несколько дней.

Мама. Военная тайна.

Раз в полгода Андрею меняют трубку, идущую из почки в мочевой пузырь. Все эти годы он ждет операцию. Но врачи в Бурденко пошли на попятный. Операция может вызвать тромбоз, говорят они. Галина Павловна думает, что они просто хотят сэкономить: пластическая хирургия стоит дорого.

— Когда ему сообщили, он вообще был в истерике. Сначала оттягивали, говорили, что еще рано. Потом — что мочеточник не хочет работать, надо его восстановить. Ждали, пока его восстановят, а он не восстанавливается. В конце концов доктор сказал: зачем тебе эта операция? Тебя вообще, говорит, трогать нельзя, любая операция может привести к смертельному исходу: свертываемость крови сейчас плохая, любой тромб может оторваться, а эта операция очень длительная, очень тяжелая. Я для себя вывод сделала: не так они беспо­коятся о нем, как о том, что операция очень дорогая. А за нас взялись бы даже в Германии, но им нужны свежие анализы и вся история болезни. А ее нам никто не выдает — дают краткий эпикриз, там на листочке написано, какие операции делали, какие лекарства давали. Но этого мало.

— Прямо хоть кради эту историю болезни…

— Нельзя ее украсть. Знаешь, сколько томов? Каждый раз, когда мы идем, заводят новый том. Они хранятся все в архиве, а кто нас туда пустит? Я высылала в Германию эти эпикризы, а толку-то нету.

История болезни Андрея Сычева — военная тайна. Так немцы ничего и не смогли получить.

Андрей. Авария

— Твоя мама говорит, что коляска у тебя разболталась.

Он усмехается лукаво:

— А мама не говорила, что она разболталась из-за аварии?

— Аварии?!

— В девятом году брали мне машину. Отъездил буквально четыре месяца — и все. Выпал первый снег, надо было родственника отвезти в Краснотурьинск. Летняя резина стояла, выехал поздно, не доехал до дома километров семьдесят — был гололед, встречную машину вынесло на встречку. Я ехал по средней полосе, стал тормозить, меня начало крутить, и тут меня разворачивает, и мы врезаемся! Мы были пристегнуты, а вот машину, конечно, в хлам. А у наших сидений вырвало передние крепления, и они просто отогнулись назад.

— О чем ты подумал сразу после аварии?

— Что попадет мне за машину! Ну, что дома будут ругать, мама и Марина. Домой вернулся только в два часа ночи. Мама-то звонила, но я никак не мог это им сказать.

— А что чуть не погиб, не переживал?

— Да вот именно что нет! За машину больше переживал. Коляска покорежилась — в квартиру меня на руках несли.

— Да, ты парень с приключениями.

— Да вообще! Дважды с того света!

— Что ты чувствовал, когда купили машину?

— Свободу. Что можно передвигаться. Весной снова будем брать.

Мама. Работать ему надо

— Мы говорим ему все: работать надо, Андрей, работать. Не ради денег — ради удовольствия, чтобы не замыкаться в себе. Можно дома сидеть и работать, и учиться можно дистанционно: нанять репетитора, выбрать профессию — хоть адвоката. Но ему не нравится. Он говорит: любимой работы у меня теперь нет и не будет, а заниматься чем попало я не хочу. До армии он учился на автослесаря. А сейчас кому он нужен на коляске среди машин? А нелюбимая работа тоже ни к чему. Я-то хочу, пока жива, увидеть, что он чем-то полезным занимается. Хочется, чтобы он нашел себя. А предлагаешь ему — или психовать начинает, или поворачивается и уходит.

— Потому что он не смирился с тем, что произошло?

— Нет, наверное… Скорее всего, нет. Он старается — как и мы — вести себя так, будто ничего не произошло. Сам себя обслуживает и даже на кухне иногда может что-то приготовить. Но полноценности все равно никакой нет. Все равно ему больно смотреть на сверстников, видеть, как другие молодые парни встречаются с девушками, женятся. И мне больно. Еще больней. Себя начинаю винить: если бы тогда приехала… А может быть, вообще не надо было отпускать в армию. Но это уже все. После драки кулаками не машут. Ничего не вернешь.

Андрей. Просто не знаю

— Сначала с пандусами разберемся, а потом подадим иск против Минобороны.

— Что для тебя справедливость в этом случае? Каким могло бы быть решение самого справедливого суда в мире?

Молчит. Шмыгает носом. Улыбается и шепотом говорит:

— Не знаю…

— А когда человек в отчаянии, что может ему помочь?

Вздыхает. И снова шепотом:

— Не знаю.

— Чтобы кто-то был рядом — это важно?

У него перехватывает горло.

— Что тебе помогло вернуться к жизни?

— Ну, наверное… просто не знаю…

Просыпается племянница. Андрей ставит греть баночку фруктового пюре. Берет маленькую ложку.

— По-ли-на. Полина!

Из другой комнаты раздается грохот — это старший племянник, Роберт, вернулся из школы.

— Ну, хватит там шуметь, она же отвлекается, Роберт!

Из-за угла выползает и замирает посередине коридора яркая игрушка — но Роберта не видно.

— Полина! — зовет Андрей племянницу, уставившуюся на это чудо.

— А-а!

— Давай, чуть-чуть осталось.

Полина крутит головой, и пюре из ложки пачкает футболку. Андрей улыбается девочке.

— Ну ты, хрюнька, пол-ложки только.

— Та-та-та-та!

Он сидит за столом, инвалидной коляски не видно. Он кормит Полину, и в этот момент в нем нет никакого надлома, горя, тоски. Из-за стола не видно, что у него нет ног. И если кто-то увидит сейчас Андрея в первый раз, решит, что это молодой счастливый отец.

При участии Александра Цыганкова

Фото: Арсений Несходимов для «РР»; Борис Каулин/Коммерсант; ИТАР-ТАСС; AP; Алексей Майшев для «РР»; РИА НОВОСТИ; Максим Кимерлинг/Коммерсант; Алексей Майшев для «РР»; Яков Андреев/Коммерсант; ИТАР-ТАСС