Тридцатилетний гнев

Революция в Египте вернула «майдану» как политическому явлению законные арабские корни. Протесты на площади Освобождения в Каире затмили все прошлые «цветные» революции, собирая миллионные антиправительственные митинги. Впрочем, и нервы у 82-летнего египетского президента Хосни Мубарака оказались не в пример крепче, чем у его собратьев по несчастью от Эдуарда Шеварднадзе до тунисского экс-президента бен Али. Но все же его уход предопределен. Корреспонденты «РР» наблюдали смену эпох на улицах Каира и задавались вопросом, как поменяется после египетской революции весь арабский мир

Фото: Francesco Giusti и Samuele Pellecchia/PROSPEKT для «РР»

Это просто катастрофа, как самый страшный сон. — Тридцатилетний Абдельгани смотрит на «поле боя» с высоты многоуровневой развязки. — Еще несколько дней назад я вот тут гулял с дочкой, а теперь такое... Вот уж не думал, что может произойти что-то подобное…

Растерзанный центр Каира производит ошеломляющее впечатление. Обмотанные колючей проволокой баррикады из мебели, арматуры и кусков жести. Сожженные машины, покореженные грузовики, перевернутые автобусы. Мостовая разобрана на снаряды: вперемешку с битым стеклом, сажей и вытекшим из уничтоженной техники маслом повсюду разбросаны булыжники — на перекрестках и мостах, эстакадах и площадях.

Коллапс многолетнего социально-политического уклада застал врасплох абсолютно всех: от простых граждан до маститых политологов. За неделю пребывания в Каире мы не встретили ни одного собеседника, который бы сказал, что он мог предвидеть подобное развитие событий. Режим казался столь же прочным, как камни мостовой, столь же неуязвимым, как фургоны спецподразделений. Теперь фургоны, обуглившись, лежат на боку, превратившись в гигантские мусорные баки, а осколки тротуаров научились летать.

— Причин у этой революции множество, однако они существуют уже не одно десятилетие, — уверен начинающий адвокат Мущир Исмаил, встреченный нами на площади Тахрир, ставшей в последние дни оплотом революции. — И все-таки ничего похожего раньше не происходило.

— Что же изменилось?

— Две вещи. Во-первых, появились социальные сети. Нельзя недооценивать их роли: они позволяют тысячам людей самоорганизоваться буквально в считанные часы. Впрочем, их наличие — это, конечно, не главное. Инструмент они хороший, но нужно обладать смелостью, чтобы им воспользоваться. А этого-то и не хватало. В конце концов, люди выходили на улицы и два, и четыре года назад. Но их было мало, и полиция без труда с ними справлялась. Здесь решающую роль сыграл пример Туниса.

— Получается, если бы не соседи, египтянам не хватило бы смелости на собственную революцию?

— Именно так. Но тс-с, — Мущир делает страшное лицо и прикладывает палец к губам, — не вздумайте произносить это в разговоре с людьми: для большинства египтян нет ничего хуже, чем признаться в собственной трусости. — Мущир заговорщицки подмигивает и, внезапно расхохотавшись, добавляет: — И тем не менее все разумные люди здесь понимают, что, если бы не тунисцы, нашего следующего президента вновь звали бы Мубарак. А уж Хосни или Гамаль — разница невелика: этот клан гарантирует Египту деспотизм.

Режим

Говоря о деспотии, революционеры с площади Тахрир ошибаются по форме, но правы по содержанию. Египет на бумаге — прогрессивная республика со всеми приличествующими демократическому государству атрибутами: Конституцией, гарантирующей гражданам права и свободы, многопартийной системой, общенародными выборами, разделением властей, разнообразной прессой и множеством частных собственников. Но дьявол, как обычно, кроется в деталях, а человеколюбивое законодательство бессильно перед весьма специфическим правоприменением.

Наиболее серьезной «поправкой» к замыслу принимавших демократическую Конституцию вождей стал «Закон о чрезвычайном положении», который появился еще до Мубарака — в 1967 году, во время войны с Израилем, — и благополучно действует до сих пор. Фактически это закон военного времени, упраздняющий презумпцию невиновности, запрещающий уличные выступления, осложняющий работу неправительственных организаций и, что особенно удобно, дающий силовикам практически неограниченные полномочия.

Международная организация Amnesty International оценивает число политзаключенных в египетских тюрьмах примерно в 30 тысяч. Надо полагать, что тех, кто безвинно оказался там не по политическим причинам, в разы больше.

Выборы в Египте до последнего времени проходили в отсутствие независимых наблюдателей, их результаты, по сути, вообще перестали коррелировать с действительностью. Самого Мубарака до 2005 года регулярно переизбирали на безальтернативных референдумах — парламент предлагал кандидатуру, народ безропотно одобрял подавляющим большинством в 80–90%.

В 2005-м, накануне очередных выборов, избирательную систему либерализировали: на президентских выборах было разрешено соревноваться нескольким кандидатам. Некоторые попытались. И что? Наиболее популярный из зарегистрированных претендентов, глава партии «Завтра» Айман Нур, набравший по итогам выборов 7%, был арестован аж дважды. Первый раз за несколько месяцев до голосования — для острастки. Второй — уже после выборов, результаты которых он опрометчиво вознамерился опротестовать. Несмотря на голодовку и сахарный диабет, Нур получил пять лет тюрьмы за подделку документов.

Что ж удивляться, что все тридцать лет правления Мубарака в стране отсутствует реальная оппозиция, гражданское общество находится в состоянии близком к средневековому, а всемогущие силовики и финансовая элита срослись в единый правящий клубок, возглавляемый президентом. Страх одних и злоупотребления других стали нормой жизни — в международных рейтингах, оценивающих политические свободы и уровень коррупции, Египет (как, впрочем, и Россия) стабильно находится в группе замыкающих.

— О да, в этом смысле у нас с ними много общего, — смеется Андрей Орловский, некогда советский гражданин, уже почти два десятилетия играющий на валторне в Каирской опере. — Есть два варианта без проблем решить вопрос с чиновником: найти ожидаемый им бакшиш или найти того, кто позвонит этому бюрократу и попросит его поумерить аппетиты. Система знакомая, и, пусть даже здесь есть свои нюансы, нашему человеку приспособиться к ней несложно.

Логичным следствием десятилетий всепроникающей коррупции, бесконтрольности спецслужб и жесткого политического доминирования возглавляемой президентом Национально-демократической партии (она имеет более 90% мест в парламенте) стало гигантское финансовое и сословное расслоение общества.

— Я лично живу в предместьях Каира, в элитном поселке с символичным названием Беверли Хиллз, — рассказывает несколько лет назад переехавший в Египет голландец Томас де Роон. — Мои соседи там — своеобразные сливки общества: отставные генералы, чиновники, бизнесмены. Надо признать, что в Египте принцип формирования элит несколько отличается от европейского или американского. Если там ты сначала становишься успешным человеком, а потом уже интегрируешься в высшее общество, то здесь ты, как правило, изначально должен быть родственником или протеже человека, принадлежащего к элите. А там уж и разбогатеешь без проблем. Остальным подняться исключительно сложно: если их бизнес окажется успешным, им, скорее всего, придется лечь под серьезного человека или их попросту разорят — проверками, перепроверками, отзывом лицензии. Вот мы тут сидим с тобой в «Мариотте» среди успешных людей — я лично знаю здешних бизнесменов, у которых по несколько частных самолетов на семью. А прямо за рекой — тоже в самом центре города — район, в который без охраны лучше не соваться. Это местные фавелы, где у людей нет ни фунта, где живут в фанерных домиках и промышляют всякими несимпатичными делишками. Имущественное неравенство здесь просто ужасающее.

В какой-то момент факторы, игравшие на укрепление режима, начали играть против него. Так, из-за неограниченных полномочий силовиков насилие полиции над гражданами стало общим местом и в конце концов вызвало массовые протесты — в июне прошлого года, когда стало известно о гибели от рук полицейских в Александрии 28-летнего Халеда Мухаммеда Саида. Фотографии его тела после пыток, попав в интернет, вызвали бурю негодования. В «Фейсбуке» появилась группа памяти о нем, к которой присоединились сотни тысяч человек. А в реальной жизни начались демонстрации, в том числе в Каире — на той же площади Тахрир, и в Александрии, где на митинге выступил самый заметный ныне оппозиционер — экс-глава МАГАТЭ Мохаммед аль-Барадеи.

Тогда власть сигнал не восприняла. За полтора месяца до начала волнений в стране прошли парламентские выборы, закончившиеся грандиозным скандалом. В парламент в результате махинаций правящего режима не прошла главная оппозиционная сила — исламистская партия «Братья-мусульмане». А на сентябрь этого года в стране были запланированы президентские выборы, победитель которых был уже известен — Гамаль Мубарак, сын действующего президента.

Однако и от одного Мубарака, правившего почти 30 лет, в стране успели устать. И когда сошлись сразу несколько факторов — последствия финансового кризиса, объявление результатов одних из самых беспардонных парламентских выборов в истории страны и, конечно, тунисский пример, — люди высыпали на площади.

Революция

Силы правопорядка ответили на первые протесты привычно — водометами, резиновыми пулями и слезоточивым газом. Однако, погубив сто человек, но впервые за десятилетия не сумев одолеть бушующие массы, полиция отступила и… исчезла. В тот же день из египетских тюрем неведомым образом освободились почти десять тысяч зэков.

В том, что это совпадение отнюдь не случайно, на революционной площади Тахрир уверены абсолютно все.

— Куда делись полиция и спецслужбы? Это ж больше миллиона человек — мы что, их всех перебили, что ли? Или, может, они такие трусливые? Конечно нет! Это они нарочно, чтобы людей напугать, чтобы нормальные люди по домам сидели и не протестовали, — горячо убеждает нас уже неделю не уходящий с площади Мохаммед. — И заключенных для этого же выпустили. А как иначе они умудрились сбежать из тюрем строгого режима? Вы их видели? Это же неприступные крепости!

Слова Мохаммеда неожиданно подтверждает и Томас де Роон, которого трудно заподозрить в предвзятости.

— Мы с соседями по Беверли Хиллз, как и большинство египетских мужчин, теперь каждую ночь патрулируем улицы возле дома, чтобы не допустить мародерства. Как-то раз мы посреди ночи резко включили прожектора, освещающие пустыню вокруг поселка, — барханы аж зашевелились, столько там народу было! Мы трех поймали, вернее, они сами сдались, когда мы им в мегафон пообещали воды и еды. Так вот, они рассказали, что к ним в камеру зашли вооруженные люди в масках и велели уходить — без вещей и документов, в пустыню. У кого сроки длинные, те только обрадовались. Однако многие, кто по мелочи сел, заартачились. Но им сказали, что пристрелят на месте. Пришлось выходить. Ну, мы их накормили-напоили и сдали армии — пусть пересидят всю эту кутерьму в военных тюрьмах.

Впрочем, решив продемонстрировать обществу, каково жить без полиции, власти просчитались. После одного вечера паники общество самоорганизовалось. Возле каждого дома выросли блокпосты, на которых посменно дежурили вооруженные импровизированным оружием жители.

— Я своих соседей раньше знать не знал, а теперь вот под это дело перезнакомились. Хорошо получилось, душевно: они мне пистолет дали, я их стрелять как следует научил, — хвастает статный, похожий на Фантомаса де Роон. Выясняется, что он бывший десантник.

Вместо полицейских граждане начали самостоятельно регулировать движение. Вместо коммунальных служб — вывозить мусор. Вместо банков — одалживать друг другу деньги. Еще чуть-чуть, и появилась бы сложная гражданская система расписок и взаимозачетов, однако спустя полторы недели беспорядков банки все же заработали.

Пара дней анархии, и люди пообвыклись, а площадь Тахрир вновь стала заполняться народом. На четвертый день состоялся «марш миллионов» — такого количества людей, в открытую требующих отставки Мубарака, страна еще не видела.

С раннего утра, забравшись на балкон одного из выходящих на площадь зданий, мы наблюдали, как прибывает толпа. Зрелище, надо признать, впечатляющее. Сотни тысяч голов — мужчины, женщины, старики, дети, — тысячи флагов и транспарантов, стройное и слаженное скандирование лозунгов. Доброхоты бегали в близлежащие магазинчики за лепешками, финиками, булочками и водой и раздавали их толпе. Группа подростков оптимизировала водоснабжение: пристроившись на крыше невысокого дома, они наливали воду в одной из квартир и бросали бутылки людям на площади. Опустошенная тара взлетала обратно и отправлялась на второй круг.

Вскоре все окрестные здания были завешены протестными баннерами и разукрашены граффити. Вообще, бумажка с требованием была у каждого второго демонстранта — здесь явно приветствовалось самовыражение, всякий изображал и склонял президента в меру своих художественных способностей и чувства прекрасного. На каждом столбе сидело по подростку с прокламацией, на некоторых висели чучела президента. На центральной мачте освещения разместился бородатый мужичонка, который на протяжении восьми часов без устали лупил резинового Мубарака туфлей: в арабском мире схлопотать ботинком — особое унижение. В целом атмосфера была вполне праздничная и больше походила на карнавал, нежели на акцию отчаянного протеста.

Впечатленный толпой, Хосни Мубарак тем же вечером выступил с экстренным заявлением: он готов уйти, но только после очередных выборов — в сентябре. Собравшиеся ликовали.

Военные, чья техника была расставлена по периметру площади Тахрир, в происходящее не вмешивались. Толпа носила солдатам пирожки, солдаты улыбались и, сидя на БМП, болтали ногами в такт речовкам демонстрантов. Казалось, все, победа — о кровопролитии минувшей недели можно забыть, теперь будет сплошное празднование.

Оказалось, все не совсем так. Пока люди на Тахрире упивались собственной крутостью, в километре от них собиралась совсем другая толпа. На набережной Нила возле окруженных десятками бронемашин башен МИДа и телецентра скапливались сторонники президента. Их было немного, да и солдаты, выстроившись в цепочки, усиленно старались не дать им пройти искомый километр.

На следующее утро все изменилось. Число сторонников все еще было меньше числа революционеров (раза в два-три), однако это уже была сопоставимая величина. И куда более агрессивная. Вооружившись палками и камнями, сторонники президента двинулись зачищать «площадь революции». Военные не только расступились, но и позволили нападавшим «позаимствовать» пяток армейских грузовиков, которые вначале превратились в тараны, а затем в передвижные баррикады.

Бой, завязавшийся на подступах к площади Тахрир, практически без перерыва продолжался почти два дня и унес несколько десятков жизней. Успех попеременно сопутствовал то одной, то другой стороне. Задние ряды в каждой толпе выполняли роль службы тыла: крошили мостовую, собирали пустые бутылки, разливали в них бензин, вставляли фитили. Затем все это по цепочке передавалось передним рядам. В обратном направлении текли раненые.

На исходе второго дня оппозиционеры добились значительных успехов: они обезопасили подходы к площади, возвели на них высокие заграждения и закрепились. Их передовые отряды громили противника в окрестных переулках. Внезапно в полпервого ночи сторонники президента как по команде прекратили сопротивление и растворились в прохладной темноте. Больше они не возвращались.

Скоординированные и исключительно агрессивные действия сторонников Мубарака породили массу разговоров о том, что они были привезены к площади и состояли из наемной шпаны и переодетых силовиков. Мол, лишившись полиции, власти решили, что ее функции по разгону протестных демонстраций вполне может выполнить другая толпа. Так даже лучше — полицейский режим вроде как ни при чем.

Доказать или опровергнуть эту версию вряд ли возможно, однако есть несколько наблюдений, которые говорят в ее пользу. Кажется, что если не все сторонники президента, то хотя бы их боевое ядро вели себя слишком слаженно для несобранной толпы. В ней, в отличие от толпы-оппонента, совсем не было женщин. Атаки и отступления, а также перерывы на сон происходили на удивление синхронно.

Надо признать, что, побывав в Каире, трудно остаться непредвзятым. В этом согласны все оказавшиеся там журналисты, многие из которых ночевали на площади, чтобы не подвергнуться суду Линча со стороны сторонников Мубарака. Толпа революционеров куда симпатичнее, чем ее оппоненты. На площади Тахрир очень много образованных людей, знающих иностранные языки и умеющих помимо выкрикивания слоганов еще и строить причинно-следственные связи. Например, последнюю свою ночь в столице Египта мы провели в компании учителя физики, инженера, университетского преподавателя и переводчика с иврита, имеющего, впрочем, свою фирму по продаже фильтров для воды.

— Понимаете, если судить по вопросам, которые мне тут целыми днями задают иностранные журналисты, вы там все убеждены, что, если Мубарак уйдет, в Египте воцарится исламский фундаментализм, что-то вроде «Талибана», — недоуменно говорит учитель физики. — Но посмотрите, на этой площади и христиане, и атеисты, и вполне умеренные мусульмане. Ислам вообще-то миролюбивая религия, а радикальные течения — это, по сути, извращение ее истинного смысла. Да и попытки построить на них государственность всегда заканчиваются провалом. Думаете, мы этого не понимаем? Думаете, мы этого хотим?

— Я вот вам свою историю расскажу, — вступает в разговор бизнесмен-переводчик Хозайфа абд Альмонем. — Меня как-то на дороге полиция остановила: чего, говорят, у тебя борода? Я им: а что, нельзя? Препираться стал — молодой, горячий. Знаете, сколько я за это провел в тюрьме без суда и следствия? Девять месяцев! Вот это видите? — Хозайфа показывает похожий на ветку, росшую сквозь сетку-рабицу, безымянный палец. — Это они мне там сломали. И током пытали. И брезентовую повязку с опарышами на неделю на глаза повязывали — вот, смотрите. — Под тусклым светом фонаря вокруг глаз Хозайфы заметны зажившие уже ожерелья бусинок-рубцов. — Так вот, скажите мне, почему вам можно жить без тиранов и убийц во власти, а нам нельзя? Потому что мы мусульмане?

Что дальше?

На третью неделю протесты, кажется, начали затихать. Или по крайней мере установилось шаткое равновесие — переговоры между оппозицией и затаившимися армией и спецслужбами, поддерживаемые западными странами, могли бы обеспечить относительно мягкую смену режима. Многих протестующих устраивает компромисс: тридцать лет терпели, потерпим и еще полгода, говорят они.

— Генералы сейчас мечутся. Что делать? Сдать Мубарака? А где гарантия, что, дав народу палец, они не лишатся рук? — объясняет главный научный сотрудник ИМЭМО Георгий Мирский. — У армии есть деньги, привилегии, представляете, как страшно все это потерять? Но как получить больше шансов их сохранить — отмежевавшись от Мубарака или пойдя с ним до конца?

Как бы то ни было, очевидно, что эпоха Мубарака заканчивается. А на смену ему, и в этом сходятся практически все специалисты по Египту, придут реально многопартийный парламент и коалиционное правительство. Там обязательно будут присутствовать различные либералы, совершенно не обязательно прозападные, исламисты, хотя и не радикальные, и представители уходящего режима, поддерживаемые армией.

Мешают компромиссу накопленные кровь, страх и взаимное недоверие. Ведь боятся уступить не только военные. Тысячи протестующих не хотят уходить с площади. Казалось бы, что мешает потерпеть еще полгода, оставшиеся президенту до конца очередного срока? Он же обещал больше не идти на выборы. В конце концов, что такое несколько месяцев по сравнению с тремя десятилетиями?

— Вот именно! Кто ж ему поверит после этих тридцати лет?! Он нас всех завтра же пересажает! Точно! Гарантированно! — наперебой твердят наши собеседники. — Всех, кого вы здесь сейчас видите. Нас же уже во всех ракурсах сфотографировали, даже сверху — зачем, думаете, здесь этот вертолет кружит? А потом Мубарак останется, или сына своего «выберет», или еще что-нибудь. Короче, что захочет, то и сделает.

— Но ведь тогда-то вообще все против него поднимутся, разве нет?

— В том-то и дело, что нет. Десять тысяч арестуют и будут пытать — это здесь не проблема. Остальные испугаются, и больше желающих может еще тридцать лет не найтись.

Каир